45. Небо цвета золы.
божественное в тебе, а не в понятиях и книгах.
Говорят, что надежда умирает последней. Это красивая фраза для тех, кто никогда не видел, как надежду втаптывают в жирную, перемешанную с костями грязь. На самом деле первой умирает уверенность. Потом — жалость. А надежда... она просто испаряется, оставляя после себя вонь жжёной меди и застоявшегося страха.
Мы с Эдрианом вышли на гребень Холма Плакальщиков, когда солнце должно было быть в зените. Но солнца не было. Небо над столицей превратилось в свинцовое одеяло, сотканное из дыма пожаров и того самого белого пепла, который сопровождал армию Айзека. Это был цвет застарелого траура — серый, безжизненный, выедающий глаза.
Я остановила коня, чувствуя, как чёрная татуировка на моей руке начала пульсировать. Клинок внутри меня словно почуял близость своей цели. Он вибрировал под кожей, и эта вибрация отдавалась в зубах мелким, противным зудом.
— Опоздали, — коротко бросил Эдриан.
Его голос был сухим, как треск ломающейся ветки. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к долине, где когда-то раскинулся самый величественный город континента.
Столица больше не была городом. Она была огромным, гноящимся нарывом. Стены, которые веками считались неприступными, ощетинились лесами и баррикадами. Но самое страшное было внизу. Земля вокруг города была изрезана глубокими, извилистыми траншеями, похожими на шрамы на теле больного оспой.
И там, в этих шрамах, шла настоящая война.
Мы спустились вниз, минуя брошенные телеги и вздувшиеся туши лошадей, над которыми лениво кружили жирные, блестящие мухи. Запах ударил в нос задолго до того, как мы достигли первых заграждений. Это была густая, тошнотворная смесь из ароматов свежего дерьма, хлорки, дешёвого табака и того сладковатого, липкого запаха гниющей человеческой плоти, который невозможно забыть, если услышал его хоть раз.
— Свои! — крикнул Эдриан, когда из-за бруствера показались наконечники копий.
Нас пропустили молча. Гвардейцы, которые когда-то щеголяли в начищенных кирасах и синих плащах, теперь напоминали призраков, восставших из могил. Их лица были покрыты слоем серой пыли и засохшей крови, глаза провалились, превратившись в тёмные впадины. Они не радовались нашему возвращению. Они просто смотрели сквозь нас, продолжая машинально пережёвывать сухие корки или чистить оружие грязными тряпками.
Мы шли по главной траншее, и реальность окопной жизни впечатывалась в моё сознание с каждым шагом.
Под ногами чавкала жижа. Это была не просто вода — это была смесь мочи, крови и талого снега, который перемешался в серую кашу. В нишах, вырытых в стенах траншеи, лежали раненые. Им не хватало места в госпиталях, которых, судя по всему, больше не существовало.
— Бинты... — прохрипел кто-то, хватая меня за край плаща костлявой, почерневшей от гангрены рукой. — Ради богов... чистые бинты...
Я посмотрела на него. У парня не было нижней челюсти — её заменяла грязная, пропитавшаяся сукровицей тряпка. Я ничего не могла ему дать. В мире, который строил Айзек, чистые бинты были такой же роскошью, как искренний смех.
Эдриан осторожно отцепил руку раненого и потащил меня дальше. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как ходят желваки на его челюстях.
Мы нашли Саманту у Третьих ворот.
Это был передовой командный пункт — если можно так назвать наспех сколоченный блиндаж, заваленный мешками с песком. Снаружи беспрерывно бухали тяжёлые орудия, и каждый взрыв осыпал нас мелкой каменной крошкой.
Саманта сидела на перевёрнутом ящике из-под снарядов.
Я замерла, не в силах поверить, что это она. Белая Королева, символ чистоты и власти, превратилась в тень самой себя. Её серебряные доспехи были покрыты вмятинами и забрызганы кровью — чужой и, судя по повязке на бедре, её собственной. Волосы, когда-то напоминавшие шёлк, теперь были спутанными, грязными прядями, выбивающимися из-под шлема.
Но хуже всего было её лицо. Кожа приобрела сероватый, пепельный оттенок. Это была цена её магии. Саманта слишком долго и часто использовала прах, выжигая собственные жизненные силы, чтобы удерживать стены. Теперь она казалась сделанной из хрупкого гипса, который рассыплется от одного прикосновения.
Она подняла на нас взгляд. Её глаза, когда-то ярко-голубые, теперь казались выцветшими, как старые витражи.
— Вы вернулись, — произнесла она. Голос был хриплым, безжизненным. Она даже не попыталась встать. — Меч у вас?
— Он у нас, Сэм, — я подошла и присела рядом с ней прямо в грязь. Я взяла её за руку — её ладонь была ледяной и сухой, как пергамент. — Как долго это продолжается?
— Двенадцать часов, — Саманта медленно моргнула. — Или пятнадцать. Я перестала считать, когда у нас закончился морфий для госпиталя. Лорды бежали. Те, кто не бежал, теперь висят на стенах — Айзек любит симметрию.
Она тяжело закашлялась, и на её губах выступила серая пена.
— Моя магия... я почти пуста, Камилла. Каждый раз, когда я вызываю Пепел, мне кажется, что я вырываю кусок собственного позвоночника. Я держусь только на стимуляторах Кристиана, но и они перестают работать.
Эдриан подошёл к выходу из блиндажа и посмотрел в сторону вражеских позиций сквозь узкую смотровую щель.
— Они идут? — спросил он.
— Они всегда идут, — прошептала Саманта.
Я поднялась и встала рядом с Эдрианом. То, что я увидела, заставило моё сердце сжаться в холодный, колючий комок.
На горизонте, за полосой "ничейной земли", усеянной воронками и телами, показалась белая линия. Это были не флаги. Это были солдаты Айзека.
Они наступали не так, как обычная армия. Не было трубного зова. Не было грохота барабанов, бьющих в такт шагам, чтобы поднять боевой дух. Не было яростных криков «За веру!» или «Смерть врагам!».
Стояла абсолютная, противоестественная тишина.
И в этой тишине раздавался только один звук. Шаги. Тысячи и тысячи ног, опускающихся на землю в идеальном, механическом ритме. Топ. Топ. Топ. Это был звук огромного метронома, отсчитывающего последние секунды существования этого мира. Белые доспехи солдат Айзека сверкали даже под свинцовым небом. Они шли ровными каре, не обращая внимания на артиллерийский огонь, который выкашивал их ряды. Если солдат падал, строй просто смыкался. Никто не наклонялся к раненому. Никто не замедлял ход.
Они были похожи на ледник — медленный, холодный и неотвратимый.
— В этом и есть вся суть, — Саманта подошла сзади, опираясь на обломок копья. Её голос дрожал от с трудом сдерживаемого ужаса. — Они не боятся. Им не больно. Они не устают. Им не нужно объяснять, за что они умирают, потому что они уже мертвы внутри. Айзек просто управляет ими, как пальцами на руке.
Я посмотрела на свою ладонь. Чёрная татуировка клинка жгла кожу, словно требуя крови. Внутри меня Хаос выл от ярости, чувствуя эту мертвенную, стерильную массу Порядка, которая катилась на нас.
— Мы не сможем удерживать город вечно, — Эдриан обернулся к Саманте. Его лицо было жёстким. — У нас закончились люди, которые могут держать меч. У нас закончилась надежда.
Саманта криво усмехнулась.
— Надежда? Эдриан, надежда — это для тех, у кого есть выбор. У нас выбора нет. Мы будем стоять здесь, пока последний из нас не превратится в кучу пепла.
Она посмотрела на меня, и в её глазах на мгновение промелькнула та прежняя Сэм — маленькая девочка, которая когда-то мечтала о мире без войн.
— Камилла, ты — наш единственный шанс. Если ты не доберёшься до него... если не закончишь это... — она замолчала, не в силах договорить.
Я кивнула. Слов не требовалось.
Где-то снаружи раздался пронзительный свисток. Это означало, что враг вошёл в зону прямой видимости.
— К бою! — закричали офицеры в траншеях, но их голоса звучали жалко и надтреснуто на фоне нарастающего гула шагов.
Солдаты начали подниматься, вставляя в гнёзда затворы ружей или перехватывая рукояти мечей. В их движениях не было энтузиазма. Только усталое, тупое подчинение приказу.
Я вышла из блиндажа вслед за Самантой и Эдрианом. Небо цвета золы давило сверху, словно пытаясь вжать нас в эту кровавую грязь.
Белая волна безмолвных убийц приближалась.
Я почувствовала, как Эдриан взял меня за руку. Его пальцы крепко сжали мои, и этот жест — такой человеческий, такой живой в этом аду — на мгновение вернул мне равновесие.
— Мы сделаем это, Камилла, — тихо сказал он. — Даже если нам придётся сжечь весь этот город до основания.
Я посмотрела на него, потом на измождённую Саманту, которая уже начала шептать слова своего последнего заклинания, и поняла одну вещь.
Айзек Бэйн думает, что он создал идеальный мир, потому что в нём нет боли и слабости. Но он ошибся. Он забыл, что именно здесь, в грязи, среди гниющих тел и безнадёжности, рождается самая страшная сила во вселенной. Сила тех, кому больше нечего терять.
Я стиснула зубы, чувствуя, как под кожей пробуждается Клинок Разделения.
Пусть они идут. Пусть идут в своей проклятой тишине. Мы встретим их так, как умеют встречать только те, кто уже побывал на дне Бездны.
И если этому миру суждено сгореть, то только по моим правилам.