44. Рай для мясника.
Вскрыть мир, чтобы найти в нём смысл. И не найти ничего.
POV. Автор.
Чистота — это самая большая ложь в мире. Настоящая чистота невозможна в живой природе. Живая природа — это всегда грязь, слизь, бактерии и хаотичное деление клеток, которое рано или поздно приводит к раку или смерти. Настоящая чистота бывает только в двух местах: в вакууме глубокого космоса и в морге.
Ставка Айзека Бэйна пахла именно так — мёртвой, хирургической чистотой.
Здесь не было тронного зала. Айзек не нуждался в золоте, бархате или коврах, впитывающих звуки шагов. Помещение, которое когда-то было главным собором северной крепости, теперь напоминало колоссальную операционную. Витражи были закрашены глухой белой краской, чтобы солнечный свет не искажал естественные цвета тканей. Вместо свечей под сводами горели магические лампы, дававшие ровный, беспощадный свет без теней.
В центре зала стояли десятки стальных столов. На некоторых лежали куски плоти, на других — те, кто ещё недавно называл себя людьми. Но внимание занимал лишь один стол, стоящий на возвышении, там, где раньше находился алтарь.
Айзек Бэйн стоял над своей работой, склонив голову. На нём не было доспехов или мантии. Только простой белый фартук из плотной кожи поверх серой рубашки с закатанными рукавами. Его руки были обнажены до локтей. Длинные, изящные пальцы пианиста или скрипача сейчас были по локоть в крови, но он, казалось, этого не замечал.
На столе лежал лорд Реджинальд.
Если бы его увидели бывшие коллеги по Малому Совету, они бы его не узнали. Реджинальд был зафиксирован стальными зажимами. Его грудная клетка была вскрыта и разведена в стороны распорками, обнажая пульсирующие внутренности. Но самым страшным было не это. Реджинальд был жив. И он был в полном сознании.
Айзек позаботился о том, чтобы нервные окончания его гостя работали на пределе своих возможностей.
— Ты зря так дышишь, Реджинальд, — негромко произнёс Айзек. Его голос был мягким, почти заботливым. — Слишком часто. Это создаёт ненужную вибрацию в грудной полости. Мешает фокусироваться.
Реджинальд издал нечленораздельный звук. Его глаза, широко распахнутые и налитые кровью, безумно вращались в глазницах. Он хотел бы кричать, но Айзек уже «оптимизировал» его гортань, удалив голосовые связки как рудимент, мешающий рабочему процессу. Теперь лорд мог только свистеть воздухом через разрезанную трахею.
Айзек взял со столика тонкий, длинный инструмент, похожий на иглу с намотанной на неё светящейся нитью. Это была не сталь. Это был чистый, кристаллизованный Порядок.
— Знаешь, в чём главная ошибка архитектуры человека? — спросил Айзек, аккуратно поддевая иглой длинный, желтоватый нерв в районе позвоночника Реджинальда. — В дублировании. И в слабости связи. Твой мозг посылает сигнал руке, но этот сигнал должен пройти через тысячи посредников. Электричество, химия, синапсы... Столько места для ошибки. Столько места для того, что вы называете «сомнением» или «страхом».
Он ловко перерезал нерв. Тело Реджинальда выгнулось на столе в судороге, металл зажимов жалобно звякнул. На лбу лорда выступил холодный, липкий пот, смешиваясь со слезами.
— Тсс, — Айзек чуть улыбнулся. — Это временно. Я просто удаляю лишний шум. Твоя нервная система — это старая, гнилая проводка в доме, который вот-вот сгорит. Я заменяю её на нечто... более вечное.
Айзек начал вплетать светящуюся нить Порядка прямо в живую ткань. Там, где нить касалась плоти, кровь мгновенно сворачивалась, превращаясь в прозрачные кристаллы. Это было похоже на то, как мороз рисует узоры на стекле, только этот мороз прорастал сквозь живое мясо и кости.
Реджинальд забился сильнее. Его пальцы на руках судорожно скребли по металлическому столу, срывая ногти в кровь. Боль была такой силы, что обычный разум должен был давно отключиться, уйти в спасительную тьму обморока. Но Айзек не позволял ему уйти. Каждое прикосновение нити Порядка возвращало Реджинальда в жуткую, кристальную ясность бытия.
— Ты ведь всегда хотел власти, верно? — Айзек продолжал свой монолог, не отрываясь от работы. Его движения были безупречны. Ни одного лишнего жеста. — Но власть для тебя была лишь способом удовлетворить свои аппетиты. Еда, вино, женщины, золото. Ты тратил колоссальный ресурс своего положения на... биологические отходы. Это неэффективно. Это хаотично.
Айзек потянулся к шее лорда. С помощью скальпеля он начал аккуратно отслаивать кожу от основания черепа. Под кожей виднелись пульсирующие сосуды, но Айзек действовал так чисто, что на стол упало всего несколько капель крови.
— Мой Порядок даст тебе истинную власть, — прошептал Айзек прямо в лицо Реджинальду. — Власть над собственной слабостью. Ты больше не будешь хотеть есть. Тебе не нужно будет спать. Тебе даже не нужно будет думать. Я освобожу тебя от бремени выбора. Выбор — это болезнь. Это корень всех войн и страданий. Когда у тебя нет выбора, у тебя нет сомнений. Есть только функция.
Он ввёл светящуюся нить в основание мозга Реджинальда.
Лорд замер. Его тело задеревенело. Зрачки расширились так, что радужка превратилась в тонкое кольцо. В этот момент он перестал быть человеком. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, мертвенно-белый свет, который Камилла видела у людей в деревне.
Айзек отступил на шаг, вытирая руки чистым белым полотенцем. Он смотрел на плод своих трудов с холодным удовлетворением мастера, закончившего сложный чертёж.
— Встань, — скомандовал он.
Зажимы на столе открылись с синхронным щелчком.
Реджинальд медленно, неестественно плавно сел. Его вскрытая грудная клетка всё ещё была зафиксирована распорками, обнажая кристаллическую структуру внутри, но он не обращал на это внимания. Он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего.
Он спустил ноги со стола и встал на пол. Его движения напоминали движения марионетки, которую дёргают за невидимые, идеально настроенные нити. В нём не осталось грации, только механическая точность.
— Иди к остальным, — произнёс Айзек.
Реджинальд развернулся и зашагал прочь. Он прошёл мимо других столов, где его «коллеги» — такие же перекроенные куклы — методично собирали какие-то сложные устройства из человеческих костей и стали. Никто не обернулся. Никто не издал ни звука.
Айзек подошёл к раковине и начал тщательно отмывать руки от запекшейся крови. Вода окрашивалась в розовый цвет, уходя в слив.
— Вы все так боитесь смерти, — сказал он в пустоту зала, словно обращаясь ко всему человечеству. — Но смерть — это всего лишь окончательная остановка функций из-за износа системы. Я предлагаю вам не смерть. Я предлагаю вам идеальную работу.
Он посмотрел на свои руки в зеркало над раковиной. Его глаза были абсолютно ясными. В них не было безумия в привычном понимании — того лихорадочного блеска, который бывает у маньяков. Там была только пустота. Безграничная, ледяная пустота существа, которое решило, что оно лучше Творца знает, как должен работать мир.
Для Айзека Бэйна мир был сломанным механизмом, который постоянно скрипел и захлёбывался собственной кровью. И он, Айзек, был единственным механиком, у которого хватило воли взять в руки инструменты.
Он не ненавидел Реджинальда. Он не ненавидел Саманту или Эдриана. Нельзя ненавидеть деталь, которая встала не в тот паз. Её нужно просто переточить. Или выбросить.
Айзек взял новый скальпель со столика.
— Следующий, — негромко произнёс он.
Из тени в дальнем конце зала вышли двое солдат в безупречно чистых белых доспехах. Они вели под руки молодую женщину — судя по одежде, одну из фрейлин Саманты. Она была парализована ужасом, её лицо было серым от шока, а по ногам текла моча.
Айзек посмотрел на неё. В его взгляде не было похоти или садистского удовольствия. Только профессиональный интерес.
— Слишком много лишних эмоций, — заметил он, указывая на стол. — Уложите её. Нам предстоит много работы, чтобы сделать её полезной.
Женщина не кричала. Она просто не могла. Когда её уложили на стол, всё ещё тёплый от крови Реджинальда, Айзек склонился над ней с тем же выражением лица, с каким он, вероятно, в детстве изучал строение крыльев бабочки.
В этом соборе больше не было Бога.
Айзек Бэйн сделал первый надрез. Мир продолжал вращаться, но здесь, в эпицентре его власти, время замерло в ожидании момента, когда последняя живая искра на этом континенте будет заменена на холодное мерцание магической нити.
Это был рай. Но только для того, кто перестал быть человеком.