27. Шёпот Первородных.
Последний шаг к алтарю всегда делается вслепую.
Мёртвый город остался позади, скрывшись в пелене ядовитого тумана, но Тар-Мирель так просто не отпускал своих жертв. Чёрные горы, возвышающиеся над столицей, нависли над нами сплошной, непроницаемой стеной. Дорога Скорби — узкий, извилистый серпантин, вырубленный прямо в скалах тысячелетия назад, — вела нас всё выше, в самое сердце древней тьмы.
Здесь, на подступах к Храму Первородных, воздух был иным. Он больше не пах гарью или разложением. Он пах озоном, грозой и расколотым камнем. Грань между нашим миром и Бездной истончилась настолько, что я физически чувствовала её дрожь. Пространство вибрировало, отзываясь низким, утробным гулом где-то под подошвами сапог.
С каждым шагом вверх моё тело сдавалось.
Чёрная кровь больше не просто сочилась из микротрещин на руках. Она закипала в венах, разъедая человеческую плоть изнутри. Мои шаги стали тяжёлыми, волочащимися. Я спотыкалась о каждый выступающий камень, и лишь стальная хватка Эдриана на моём предплечье не давала мне рухнуть в пропасть, зияющую справа от тропы.
Внезапно резкая, ослепляющая боль пронзила виски.
Я глухо вскрикнула и отшатнулась к скале, прижав ладони к лицу. Глаза обожгло так, словно в них плеснули кипятком.
— Камилла! — Эдриан мгновенно оказался рядом. Его тяжёлые руки легли на мои плечи. — Что такое?
Я отняла дрожащие ладони от лица. На бледной коже моих пальцев остались густые, блестящие в полумраке мазки. Чёрная кровь. Она текла из моих глаз, обжигая щёки, смешиваясь с обычными слезами и застилая зрение тёмной, непроницаемой пеленой.
Мир вокруг исказился. Контуры скал поплыли, размываясь и превращаясь во что-то иное.
— Я... я не вижу, Эдриан, — мой голос сорвался на жалкий, прерывистый шёпот. Ужас ледяной змеёй скользнул по позвоночнику. — Всё чёрное. Она заливает глаза...
Эдриан грязно выругался. Он грубо, но уверенно перехватил моё лицо, большими пальцами стирая густую жидкость с моих скул. Его прикосновения были жёсткими, приводящими в чувство. Он не паниковал. Он оценивал ущерб.
— Моргай, — приказал он. — Заставь слёзные каналы работать. Вымывай это.
Я послушно зажмурилась и открыла глаза, но пелена не исчезала. Наоборот, сквозь эту тьму начало проступать то, чего не должно было существовать.
Тени. Огромные, бесформенные силуэты, сотканные из первозданного мрака. Они скользили по склонам Чёрных гор, перетекая друг в друга. Это были не призраки людей. Это были отголоски тех сущностей, которые правили этим миром до появления первого человека. Первородные. Они тянули ко мне свои бесконечные, изломанные конечности, и их голоса сливались в единый, гипнотический шёпот.
«Иди к нам... Сосуд почти готов... Открой двери, дитя...»
Храм звал меня. Это был не голос Кхорна в моей голове, это была сама земля, пропитанная древней магией, которая тянула меня к себе, как магнит тянет стружку. Мои колени подогнулись. Я подалась вперёд, словно зачарованная, готовая шагнуть прямо в пропасть, если того потребует этот зов.
Эдриан рванул меня на себя. Его пальцы больно впились в мои плечи, встряхивая так, что у меня клацнули зубы.
— Не смей слушать их! — его голос прогрохотал над самым моим ухом, перекрывая шёпот Первородных. — Ты слышишь только меня, Камилла! Больше никого!
— Они ждут... Храм зовёт меня, Эдриан, — я попыталась вырваться, моё тело действовало инстинктивно, подчиняясь вибрации Бездны. — Там не больно. Там ничего нет. Только пустота.
— Я сказал, нет!
Он прижал меня спиной к холодной скале. Его широкое тело полностью блокировало мне путь, нависая надо мной монолитной, несокрушимой преградой. Он не жалел меня. Он доминировал над моим безумием грубой, животной силой, привязывая к реальности своим запахом, своим жаром и своей яростью.
Он взял мою правую руку и крепко сжал её в своей ладони.
— Ты ослепла от своей магии? Значит, я буду твоими глазами, — жёстко отрезал Эдриан. — Ты не сделаешь ни шагу без моего приказа. Если я скажу стоять — ты замрёшь. Если скажу идти — ты переставляешь ноги. Поняла?
Я задыхалась, чувствуя, как чёрная кровь продолжает сочиться из глаз. Шёпот в голове сводил с ума, но боль от его железной хватки на моих пальцах была ярче. Она была настоящей.
— Да, — выдохнула я.
— Тогда пошли.
Он потянул меня за собой. Идти вслепую по краю пропасти было самоубийством, но я доверила ему свою жизнь без остатка. Эдриан шёл на полшага впереди, его рука была напряжена, как стальной трос. Он брал на себя каждый неверный камень, каждый скользкий участок тропы, направляя меня с пугающей точностью.
Но тени не отступали. Они вились вокруг нас, нашёптывая обещания покоя. Зов Храма становился всё громче, превращаясь в низкий, вибрирующий гул, от которого ломило кости. Я начала терять связь с реальностью. Мне казалось, что я уже падаю в эту Бездну, что мои ноги не касаются земли.
И тогда Эдриан заговорил.
Он не отдавал приказы. Он не говорил о тактике или об Айзеке. Бывший элитный убийца, человек, чьё сердце было заковано в броню цинизма, начал говорить о будущем.
— Ступенька. Поднимай ногу, — его голос звучал низко, ритмично, разрезая шёпот Первородных. — Когда мы закончим с этим ублюдком... когда эта ночь закончится, мы не останемся в Арадоне. Слышишь меня, Камилла? Мы уедем на юг.
Я споткнулась, но он удержал меня, с силой потянув вверх.
— На юг... — эхом отозвалась я, цепляясь за его слова, как за спасательный круг. Чёрная пелена перед глазами сгустилась, но звук его голоса рисовал в моём угасающем сознании картины.
— Да. К тёплому морю, — продолжал Эдриан. Его тон был суровым, он не пытался сделать его ласковым, и именно эта его привычная жёсткость давала мне опору. Он констатировал факты. — Я найду дом. Далеко от столиц и королей. Там не будет ни магии, ни Искажённых. Ты снимешь этот грёбаный мундир и больше никогда не возьмёшь в руки оружие.
«Смерть — это твой единственный дом...» — прошипела тень, скользнув по моему лицу ледяным дыханием.
— Не слушай их! — рявкнул Эдриан, дёрнув меня за руку. — Слушай меня. У нас будет дом из белого камня. С верандой, выходящей на воду. Ты любишь шум волн?
— Я... я люблю дождь... — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает спазм. Чёрные слёзы продолжали течь, но теперь в них была примесь настоящей, человеческой тоски по тому, чего у меня никогда не было.
— Значит, найдём место, где часто идут дожди, — безапелляционно заявил он. — Осторожно, здесь осыпь. Прижмись к скале.
Я послушно прижалась плечом к холодному камню, переступая через мелкую щебёнку. Его плечо тёрлось о моё, передавая тепло.
— А ты? — мой голос едва пробивался сквозь гул Храма в моей голове. — Что будешь делать ты, Эдриан?
Он усмехнулся. В этой короткой, хриплой усмешке было столько горечи и одновременно столько силы, что у меня перехватило дыхание.
— А я буду сидеть на этой веранде и точить свои клинки, — ответил он. — Кто-то же должен охранять твой покой, пока ты будешь пить свой чай и смотреть на чёртов дождь. Я не умею печь пироги, Камилла. Но я умею убивать всё, что посмеет нарушить твою тишину.
Моё сердце болезненно сжалось. Этот суровый, опасный мужчина, который сейчас тащил меня вслепую по краю бездны, не обещал мне сказок. Он предлагал мне свою реальность. Реальность, в которой он всегда будет стоять между мной и тьмой.
Его слова работали лучше любой магии. Они заземляли меня. Шёпот Первородных разбивался о его непоколебимую уверенность в том, что у нас есть «завтра». Я цеплялась за образ этого белого дома у моря, как утопающий за обломок мачты. Я позволила его голосу стать моей путеводной нитью.
Мы шли, казалось, целую вечность. Мои ноги превратились в свинцовые колоды. Каждый вдох обжигал лёгкие холодом Чёрных гор.
Внезапно ветер стих.
Вибрация земли под ногами прекратилась, сменившись оглушительной, монументальной тишиной. Шёпот древних теней исчез, словно его отрезали невидимым лезвием.
Эдриан остановился так резко, что я налетела на его спину. Он не отстранился, лишь крепче перехватил мою руку.
— Открой глаза, — тихо скомандовал он.
Я зажмурилась, стирая рукавом мундира последнюю вязкую влагу с ресниц. Чёрная кровь перестала сочиться. Зрение медленно, неохотно возвращалось, выхватывая из темноты размытые пятна, которые постепенно складывались в чёткую картину.
Мы стояли на широком, абсолютно ровном плато, вырубленном прямо в вершине горы.
А перед нами, залитый холодным, мертвенным светом луны, возвышался Храм Первородных.
Это были исполинские, грубо высеченные из чёрного обсидиана монолиты, образующие колоссальный круг. В центре круга зиял провал — Бездонный Колодец, из которого клубился густой, фиолетовый туман. Магия в этом месте была настолько концентрированной, что воздух дрожал и искажался, словно над раскалённой жаровней.
Грань здесь не просто истончилась. Она была разорвана.
Но мой взгляд приковало не древнее строение.
На краю Колодца, у самого обрыва, стояла фигура. Белоснежный, безукоризненно чистый камзол резко выделялся на фоне чёрного обсидиана. Серебряные волосы мягко светились в лунном свете.
Айзек.
Он стоял к нам спиной, глядя в клубящуюся Бездну, его руки были сложены за спиной в расслабленной, аристократичной позе.
— Вы заставили меня ждать, — его голос, усиленный акустикой плато, прозвучал бархатно и мягко. Он медленно повернулся к нам, и на его лице заиграла та самая ледяная, безупречная улыбка, которая приходила ко мне в кошмарах. — Я уже начал волноваться, что мой лучший подарок на твой день рождения, Камилла, пропадёт зря.
Эдриан сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой. В его руках мгновенно, словно из ниоткуда, появились два матовых кинжала. Его спина была напряжена, как перед броском.
— Твоя смерть будет лучшим подарком, Айзек, — голос Эдриана прозвучал как приговор. В нём звенела сталь. — Я вырежу твоё сердце так медленно, что ты успеешь возненавидеть каждую секунду своего существования.
Айзек тихо рассмеялся. Звук был искренним, словно он наслаждался хорошей шуткой.
— Ах, Эдриан... — дядя покачал головой. — Ты всегда был хорош в убийствах. Но ты ничего не смыслишь в божественном замысле.
Он перевёл взгляд на меня, стоящую за плечом Эдриана. Его глаза, бледные и пустые, ощупали моё измученное тело, покрытое чёрной кровью и пеплом.
— Время пришло, племянница, — произнёс Айзек, раскинув руки в стороны. — Часы пробили полночь. Сосуд дал трещину. Добро пожаловать на твоё рождение.
И в этот момент ад внутри меня вырвался на свободу.