6. Оглушающий пульс.
Когда ты долго идёшь сквозь абсолютную пустоту, возвращение к жизни не приносит радости. Оно оглушает, как удар колокола по обнажённым нервам. Жизнь пахнет грязью, потом и отчаянием, и в какой-то момент ты начинаешь понимать: пустота была милосерднее.
Спуск с Пепельного перевала занял остаток ночи.
Чем ниже мы спускались, тем сильнее менялась ткань пространства. Разреженный, стерильный воздух Мёртвых земель уступал место густому, влажному туману. Пепел под ногами сначала сменился мелким гравием, а затем - вязкой, чавкающей грязью.
Деревня, к которой мы приближались, не имела названия на картах. Это был гнойник на границе двух миров - скопище покосившихся деревянных лачуг, окружённых хлипким частоколом, который не остановил бы даже бродячую химеру. Здесь оседали те, кому некуда было идти: контрабандисты, дезертиры, беглецы и сумасшедшие, надеющиеся найти в пустошах золото или артефакты забытых эпох.
Мы подошли к первым домам, когда серое небо только начало наливаться грязным светом утра.
Я остановилась.
Моё тело, привыкшее к абсолютной тишине и стерильности перевала, внезапно подверглось бомбардировке. Для смертного это была бы просто вонь немытых тел и гниющих помоев. Для меня, с моими обострёнными, искажёнными Хаосом чувствами, это было сродни физическому удару.
На меня обрушилась какофония. В нос ударил кислый смрад дешёвого пойла, застоявшейся мочи, жжёного сала и сырости. Я чувствовала запахи болезней, разъедающих лёгкие людей в этих лачугах. Я слышала скрип половиц, храп, прерывистое дыхание, ругань сквозь сон.
Это было грязно. Это было невыносимо громко.
Эдриан, шедший на полшага впереди, бросил на меня короткий взгляд через плечо. Он уловил, как дёрнулась жилка на моей шее. Он натянул капюшон своего изорванного плаща глубже, скрывая лицо, и жестом велел мне сделать то же самое.
- Говорить буду я, - тихо, но безапелляционно произнёс он. - Держись за мной. Не смотри им в глаза.
Мы направились к самому большому зданию в деревне - двухэтажному срубу, из труб которого валил густой чёрный дым. Над кривой дверью болталась выцветшая деревянная вывеска. Местная таверна. Центр этого убогого мироздания.
Эдриан толкнул дверь.
В лицо ударила волна удушливого тепла и шума. Внутри было полно народа, несмотря на ранний час. Люди, похожие на оборванцев, сидели за грубо сколоченными столами, пили какую-то мутную дрянь, играли в кости, ругались. Воздух можно было резать ножом - так густо он был пропитан табачным дымом и перегаром.
Как только мы переступили порог, несколько десятков пар глаз уставились на нас. Взгляды были тяжёлыми, липкими, оценивающими. Они смотрели на высокий силуэт Эдриана, на его военную выправку, которую не скрывали лохмотья, и на меня - закутанную в плащ фигуру, от которой веяло неестественным холодом.
Эдриан не сбавил шага. Его походка оставалась походкой хищника, который знает, что может перерезать глотки половине этого зала до того, как они успеют достать ножи. Он подошёл к стойке, за которой стоял тучный, лысеющий хозяин с бегающими глазками.
- Комнату. Наверху, - голос мужчины прозвучал ровно, но в нём было столько скрытой угрозы, что хозяин невольно сглотнул.
Пока Эдриан бросал на липкую стойку несколько серебряных монет, чудом сохранившихся в его поясном кошеле, я стояла за его спиной.
Мой взгляд, лишённый человеческого фокуса, блуждал по залу.
И вдруг я увидела это.
В самом тёмном углу таверны, на куче грязных тряпок, лежал человек. Точнее, то, что от него осталось. Это был старик, или, возможно, мужчина средних лет, чьё тело сожрала болезнь пустошей. Его кожа была жёлтой, покрытой язвами, а каждый вдох сопровождался влажным, булькающим хрипом, от которого по спине ползли мурашки.
Я не просто видела его. Я чувствовала его.
Его боль была не абстрактным понятием. Для моего нового восприятия она выглядела как уродливое, пульсирующее багрово-серое пятно в пространстве. Эта агония вибрировала, испуская волны гниющей энергии, которая царапала мою идеальную, холодную пустоту.
«Какая мерзость», - голос Кхорна потёк по извилинам моего мозга, густой, бархатный, пропитанный тысячелетней мудростью и таким же древним отвращением. - «Посмотри на него, Камилла. Эта оболочка больше не служит ему. Она стала его тюрьмой. Жизнь - это жестокий, бессмысленный эксперимент, в котором смертные цепляются за страдания, лишь бы не шагнуть в неизвестность».
Я сделала шаг в сторону угла, где лежал умирающий. Мои глаза не отрывались от пульсирующего пятна его боли.
«Люди называют лекарей спасителями, - продолжал бог в моей голове, и его шёпот становился всё более завораживающим. - Но лекари лишь штопают гниющую ткань, продлевая пытку. Истинный лекарь не лечит рану. Он устраняет причину боли. Дотронься до него, дитя моё. Одно касание. Ты можешь стереть эту агонию. Ты можешь подарить ему то, о чём он умоляет с каждым своим хрипом. Идеальную, чистую тишину».
Мои пальцы дрогнули. Чёрный ихор под кожей закипел, предвкушая выход. Я не чувствовала злости или желания убить. Я чувствовала именно то, о чём говорил Кхорн. Искажённое, божественное милосердие.
Я хотела очистить это место. Стереть уродливую вибрацию страдания из моего идеального мира.
Я сделала второй шаг. Никто в таверне не обращал на меня внимания, все были заняты своим пойлом и перешёптываниями, обсуждая наши плащи.
Я занесла руку. Тьма уже начала скапливаться на кончиках моих пальцев, готовая сорваться и растворить больного в небытии.
Но вдруг чья-то рука, подобно стальному капкану, сомкнулась на моём запястье.
Меня резко, почти грубо дёрнули назад.
Я обернулась, готовая выпустить Хаос в того, кто посмел меня прервать, но наткнулась на серые глаза Эдриана. Его лицо было напряжено так, что на скулах ходили ходуном желваки. Он не смотрел на больного. Он смотрел прямо в мою пульсирующую тьму.
- Мы уходим. Наверх, - процедил он сквозь зубы, не разжимая стальной хватки на моём запястье.
«Сбрось его», - прошипел Кхорн, и бархат в его голосе сменился сталью. - «Он мешает порядку. Он защищает гниль».
Я попыталась вырвать руку, но Эдриан дёрнул меня на себя, заставляя сделать шаг к лестнице. Его тело закрыло мне обзор. Он не стал устраивать сцен, не стал кричать. Он действовал быстро и жёстко, увлекая меня за собой по скрипучим деревянным ступеням, подальше от зала.
Хозяин таверны бросил нам вслед ржавый ключ. Эдриан поймал его свободной рукой, не сбавляя шага.
Мы вошли в тесную, сырую комнату под самой крышей. Здесь стояла узкая деревянная кровать с соломенным матрасом, колченогий стул и таз с мутной водой. В нос ударил запах плесени и клопов.
Эдриан завёл меня внутрь, захлопнул дверь ударом ноги и провернул ключ в замке.
Только тогда он отпустил моё запястье.
- Какого чёрта ты творишь? - его голос был тихим, но в нём вибрировала сдерживаемая ярость. Он прислонился спиной к двери, тяжело дыша. Подъём по лестнице заставил его сломанные рёбра напомнить о себе.
- Я хотела ему помочь, - мой голос прозвучал ровно, безжизненно, но в нём была абсолютно искренняя уверенность. Я посмотрела на свои руки. Чёрный ихор медленно остывал, прячась под кожу. - Ему было больно. Его страдания... они пачкали воздух. Я могла это исправить.
Эдриан усмехнулся. Это была страшная, горькая усмешка человека, который видит, как чудовище примеряет на себя рясу святого.
- Помочь? - он шагнул ко мне.
- Смерть - это милосердие, - повторила я слова бога, даже не осознавая, что говорю не своими мыслями. - Конец страданиям. Идеальная тишина.
Эдриан замер. Его глаза расширились на долю секунды, когда он услышал эту фразу. Он понял. Он понял, кто именно сейчас вкладывает слова в мои уста.
- Это не твои мысли, - жёстко отчеканил он, подходя вплотную. - Хаос не знает милосердия. Он знает только пустоту. Ты не помогаешь им, ты кормишь его.
Но я его уже не слушала.
Оставшись в тесной комнате, я поняла, что уйти с первого этажа было недостаточно. Деревянные стены, покрытые щелями, не были преградой для моего восприятия. Наоборот, замкнутое пространство сработало как резонатор.
Шум снизу ударил по мне с новой силой.
Я слышала не просто голоса. Я слышала стук их сердец. Десятки, сотни ритмов, сливающихся в отвратительную, нестройную какофонию. Я чувствовала их примитивные эмоции: похоть пьянчуг, щупающих девок по углам; липкий страх хозяина таверны; злобу игроков в кости. Эмоции сочились сквозь доски пола, как грязная вода, заливая мой разум.
Мои колени подогнулись.
Я рухнула на грязный дощатый пол, обхватив голову руками. Шипы короны под кожей раскалились так, что мне казалось, мой череп сейчас лопнет.
- Слишком громко... - прохрипела я.
«Они пачкают тебя, моя королева», - голос Кхорна превратился в оглушающий набат, перекрывающий шум таверны. - «Они копошатся в своей грязи и смеют дышать одним воздухом с вечностью. Зачем ты терпишь эту пытку? Почему ты позволяешь этим насекомым оглушать бога? Выключи их. Одно твоё усилие. Выпусти меня. Я накрою эту деревню саваном тишины. Я сотру их всех, и тебе станет легко. Легко... чисто... тихо...»
Меня затрясло. Чёрный ихор, больше не подчиняющийся моей воле, начал просачиваться сквозь микроскопические трещины на моей коже. Мои вены вздулись, став чёрными реками на белом мраморе. Температура в комнате стремительно падала. Влага в воздухе замерзала, оседая на стенах и единственном мутном окне коркой чёрного инея.
Я задыхалась от этого шума. От этих чужих, потных мыслей.
- Выключить... - прошептала я, скрючившись на полу. Мои пальцы скрючились, впиваясь в деревянные доски. Дерево под моими ногтями начало чернеть и рассыпаться в прах. - Просто выключить...
Эдриан понял, что происходит.
Он понял, что если сейчас не вытащит меня из этого сенсорного перегруза, через три секунды Хаос вырвется наружу, и от деревни, вместе с таверной и её обитателями, останется лишь дымящаяся воронка в земле.
Слова больше не работали. Взывать к моему разуму было бессмысленно - разум тонул в хоре Кхорна и шуме толпы.
Нужно было действие. Жестокое. Первобытное.
Эдриан бросился ко мне.
Он не стал мягко брать меня за руки. Он упал на колени, его сильные руки схватили меня за плечи, грубо отрывая от пола. Я дёрнулась, как дикий зверь, моя магия инстинктивно хлестнула по нему, обжигая холодом Бездны, но он не отпустил.
Он вздёрнул меня на ноги и с силой впечатал спиной в дощатую стену.
Удар выбил остатки воздуха из моих лёгких. Стена треснула за моей спиной, но выдержала.
- Смотри на меня! - рявкнул он. Его голос не был шёпотом. Это был приказ командира на поле боя.
Я забилась в его хватке. Чёрные глаза, не имеющие зрачков, слепо блуждали по комнате. Я пыталась оттолкнуть его, но он навалился на меня всем весом своего тела, игнорируя дикую боль в собственных сломанных рёбрах.
Он прижал меня к стене так плотно, что между нами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Его бёдра жёстко вжались в мои, его грудь давила на мою, не давая мне пошевелиться. Его руки мёртвой хваткой стиснули мои запястья, пригвоздив их к стене по обе стороны от моей головы.
Это было нарушение всех мыслимых границ. Это было вторжение, агрессивное, доминирующее, подавляющее. И именно это было нужно.
- Камилла! - он наклонил лицо так близко, что его дыхание ожгло мои губы. - Возвращайся!
«Убей его!» - взвыл Кхорн. - «Разорви его глотку! Как он смеет прикасаться к тебе?!»
- Пусти... - прохрипела я, скаля зубы. Чёрный ихор капал с моих ресниц, как слёзы. - Слишком много шума... Я должна их убрать...
- Нет никакого шума, - его лицо было напряжено, в серых глазах горел абсолютный, несгибаемый контроль.
Он не отстранялся от моего ледяного холода. Наоборот, он отдавал мне своё тепло. И свой запах. Резкий запах пота, оружейной смазки, крови и пыли. Запах живого, яростно сопротивляющегося человека.
- Сосредоточься на мне.
Эдриан чуть ослабил хватку на одном моём запястье и перенёс свою ладонь мне на шею, его пальцы зарылись в мои спутанные волосы, жёстко фиксируя мою голову, не давая мне отвести взгляд.
- В этом мире нет никого, кроме нас, - его голос стал тише, но проникал прямо под кожу, вибрируя где-то на уровне грудной клетки. Он заставлял меня слушать его. - Никаких пьяниц. Никакого старика внизу. Никакого бога в твоей голове. Только мы.
Он прижался лбом к моему лбу.
- Слушай мой пульс, Камилла. Только мой пульс.
Контраст между моей мёртвой, остывающей кожей и его пылающим от адреналина и боли телом был оглушительным. Его физическое присутствие было настолько массивным, доминирующим и реальным, что оно начало вытеснять призрачный гул деревни.
Я смотрела в его серые глаза. Они были в сантиметре от моих. Я видела в них своё отражение. Я чувствовала, как тяжело вздымается его грудь, зажатая между мной и его волей.
Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.
Его сердце колотилось с бешеной скоростью. Этот звук, передающийся мне через физический контакт, через прижатые друг к другу тела, был чётким, чистым ритмом.
Я инстинктивно вцепилась в этот звук, как утопающий в спасательный круг.
Какофония чужих мыслей, стонов и биения сердец начала отдаляться. Она становилась глуше, словно её накрывали тяжёлым одеялом. Голос Кхорна, только что кричавший о крови, сорвался на недовольное, глухое рычание и отступил в самые тёмные глубины подсознания, не выдержав прямого столкновения с абсолютной, яростной человеческой волей.
Температура в комнате перестала падать. Чёрный иней на окне начал медленно таять.
Я замерла, распятая на стене, придавленная его весом. Моё дыхание, до этого прерывистое, начало выравниваться, подстраиваясь под его ритм.
Эдриан почувствовал это. Он почувствовал, как обмякло моё тело, как Хаос перестал рваться наружу, скрывшись под бледной кожей.
Но он не отступил.
Он продолжал держать меня прижатой к стене, его пальцы всё так же жёстко зарывались в мои волосы, а его губы были в миллиметре от моих. В этой внезапно наступившей тишине комнаты напряжение между нами изменило свою природу.
Оно перестало быть смертельным. Оно стало... другим.
Тяжёлым. Густым. До одури интимным.
Я чувствовала каждую линию его тела. Каждую мышцу. Его тепло, которое только что вытащило меня из бездны, теперь проникало внутрь, заставляя мой замёрзший ихор медленно, неохотно пульсировать с человеческой частотой. Мои глаза, лишённые зрачков, смотрели на его губы. Я вдруг вспомнила - не умом, а где-то на клеточном уровне - как хотела, чтобы эти губы поцеловали меня. Там, в прошлой жизни, когда я ещё могла чувствовать вкус.
Эдриан тяжело сглотнул. Его взгляд, до этого сканирующий моё лицо на предмет угрозы, потемнел. Он тоже это почувствовал. Эту чудовищную, неправильную гравитацию.
Его пальцы на моём горле чуть дрогнули, скользнув по бледной коже. Это движение было почти лаской. Случайной, неосознанной лаской человека, который только что заглянул в глаза смерти и понял, что не хочет от неё отрываться.
Минута тянулась, как вечность. Мы стояли в грязной комнате под крышей, вслушиваясь в дыхание друг друга.
«Слабость...» - прошипел Кхорн где-то очень далеко, но его голос был слабым, как писк раздавленного насекомого.
Наконец, Эдриан медленно, словно разрывая невидимые нити, отстранился.
Он опустил руки, выпуская мои запястья, и сделал шаг назад. Воздух между нами мгновенно остыл.
Он отвернулся, тяжело оперевшись руками о колченогий стул. Его плечи опустились. Адреналин отхлынул, и боль в сломанных рёбрах ударила по нему с удвоенной силой. Он зажмурился, подавляя судорожный вздох.
Я медленно сползла по стене, садясь на грязный пол. Я обхватила колени руками, пряча лицо.
- Спасибо, - слово вырвалось из меня сухо, едва слышно, но оно было настоящим. Я не была уверена, кого благодарю - Эдриана, за то, что он остановил меня, или остатки своей человечности, которая позволила ему это сделать.
Мужчина не обернулся. Он достал из своей сумки старый, потёртый кинжал и положил его на единственный стол в комнате.
- Ты не монстр, Камилла, - его голос был тихим, измождённым, но абсолютно твёрдым. - Монстры не просят спасти их от самих себя.
Он сел на узкую кровать, скрипнувшую под его весом, и прикрыл глаза.
- Спи, если можешь. Или просто сиди тихо. Я буду дежурить первым.
Я сидела на полу, слушая его дыхание. Шум деревни внизу никуда не исчез, но он больше не сводил меня с ума. Он был где-то там, за невидимой стеной, которую Эдриан возвёл своим прикосновением.
Впервые за всё время нашего пути я поняла, насколько опасна та игра, в которую мы играем. Айзек хотел разрушить моё тело. Кхорн хотел сожрать мой разум.
Но Эдриан... Эдриан делал нечто гораздо более пугающее. Он пытался вернуть мне сердце, прекрасно зная, что если у него не получится, это сердце станет бомбой, которая убьёт нас обоих. И, сидя в темноте, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы у него получилось. Но я не знала, кто именно этого хочет - я или бог, затеявший новую, изощрённую игру.