Место под звёздами

Стелла не отвечала. Слушать бесконечные гудки надоело и уже не было сил. Тогда я дал себе слово, что при любом удобном случае обязательно поеду к ней домой, чтобы потребовать объяснений. С другой, более рациональной стороны, Стелла не обязана передо мной отчитываться - у неё есть полное право на молчание. Окажись я на её месте, мне бы тоже хотелось держать дистанцию. Ни один гуманный человек не станет лезть в душу другому, если его не просят. Только невежде взбредёт в голову навязываться к другому с личными вопросами, о которых не стоит спрашивать даже наедине. Однажды мой одноклассник из начальной школы поставил меня в неловкое положение перед всеми ребятами. Он просто спросил, пользуюсь ли я дезодорантом (потому что я сильно потел и под подмышками моих футболок постоянно оставались желтые пятна), а впечатлительные дети, которым только дай повод поиздеваться над кем-нибудь, услышали «ты воняешь». Полгода я терпел глупое прозвище «Скунс». Хуже злых взрослых только злые дети.
Не знаю, могу ли я причислить себя к гуманным и тактичным людям. Иногда моя речь, словно прорванный гидрокран - плещет, не останавливаясь.
Скорее нет, чем да.
Я докажу. Например, в тот день я поступил бестактно, набросившись с расспросами на Стеллу, которая очевидно чувствовала себя некомфортно, посреди улицы. Моя ошибка в том, что я не смог вовремя обуздать своё любопытство. Конечно, она меня возненавидела - я оттолкнул её своей реакцией, наверное, она даже испугалась осуждения, о котором даже мысль недопустима. Мне-то на осуждение право не даётся.
Я не рискнул узнать у Пейдж о шрамах Стеллы. Вдруг ей тоже ничего неизвестно? Впрочем, скрывать подобные вещи от близких друзей сложно. Я спросил себя, «а видела ли Стелла синяки кузины?». Неужели они никогда не переодевались друг перед другом? Или же анонимность в их дружбе почитается подобно Библии у верующих? Я мог только догадываться.
Шёл противный дождь: тот самый, когда капли микроскопические, но их слишком много, чтобы не придавать значения. Я стоял в прихожей, глядел на улицу через открытую настежь дверь и сделал шаг, не прихватив зонт. Я не люблю таскать зонты.
Так как сейчас лето, я сделал ставку, что дождь быстро кончится, но, оказавшись уже почти рядом с районом Стеллы, поздно осознал свою самонадеянность. Капли стали крупнее, а из-за сильного напора поднялся туман, так что видимость была отвратительная.
Дом Стеллы ничуть не изменился с последнего моего визита: стены такие же обшарпанные и старые, только с крыши текла вода прямо в пластмассовое ведро, которое не случайно оказалась именно на этом месте. Видимо, из-за отсутствия водосточной желобы, им приходится наполнять вёдра и позже опустошать их на асфальт, во избежания образования канав, грязи или даже болота. К слову, даже теперь газон семьи Стеллы затоплен дождём: уверен, наступи я туда, подошва моей обуви полностью провалится в трясину.
Я закончил изучать вид перед собой и поспешил к крыльцу, надеясь на великодушие вселенной, чтобы дверь мне открыла Стелла или хотя бы её мать, с которой я и не знаком вовсе. Но лучше так, чем вновь столкнуться с последним подонком, имя которого я уже успел позабыть. Как же его звали?.. Вспомнил - Бред!
Только спустя минуты две мне наконец-то открыли. Вселенная всё-таки услышала меня: на пороге появилась одетая в широкую футболку с длинными рукавами Стелла. По её вылупленному взгляду ясно, что она не ожидала меня увидеть.
— Зачем ты пришёл? Уходи, - девчонка потянула дверную ручку на себя, намереваясь скрыться, однако я подложил ладонь к косяку, тем самым препятствуя её бегству.
Мне не удалось понять, злилась ли блондинка до сих пор или просто упрямилась, и я решил действовать. Сделав шаг вперёд, не реагируя на стекающие по скукам холодные капли, я наладил со Стеллой зрительный контакт. Святое дерьмо, она так странно смотрела...
— Я проделал такой длинный путь не для того, чтобы мокрым утёнком вернуться обратно. Почему бы тебе не впустить меня и не принести полотенце? Пожалуйста, - добавил я в конце, потому что Стелла выглядела равнодушно и я уж было испугался, что она точно меня прогонит в шею.
Блондинка, поджав в недовольстве губы, явно пережив внутреннюю борьбу, толкнула дверь и отступила, намекая, что мне можно войти. Отлично. Главное, я попал внутрь. Теперь бы здесь задержаться.
— Ты одна? - с интересом рассматривая голубые обои в цветочек, я шёл интуитивно в комнату подружки: раз уж Стелла ничего не предпринимала, я держал верный курс.
— Бредли больше не живет с нами, - за спиной вздохнула блондинка. Итак, значит, полное имя Бреда - Бредли?
Мы миновали узкий коридор с ковром и напольными вазами. Такие вазы я видел в программе «Магазин на диване», в восточном стиле, простенькие, но презентабельные. Кажется, у матери Стеллы, пусть не на мужчин, но на побрякушки, неплохой вкус.
— Спился? - пошутил я.
Девушка перегнала меня, быстро смерив косым взглядом, пригласила в свою спальню.
— Вообще-то, да. Мама его выставила.
— Он сделал что-то не так? - напрягся я не без причины, ведь Стелла часто оставалась с ним одна.
— Разве что... родился? - фыркнула в усмешке она, собирая короткие пряди в неуклюжий хвост.
Комната Стеллы не во многом отличалась от моей: одноярусная кровать приставлена к стенке с висевшей книжной полкой. Судя по наличию в спальне книг, Стелла много читает. Они буквально везде - на рабочем столе с компьютером, целая стопка под окнами, две горы у изножье кровати. Фактически, полноценная библиотека! Я приятно удивлён её любви к чтению.
— Я принесу полотенце. Жди меня здесь.
Жестом ответив «окей», мне пришла идея изучить какой-то роман с тумбочки. Внутри лежала закладка на триста сорок девятой странице. Жанр - ужасы.
— Вот. Оно новое, - внезапно вернулась Стелла, напугав своим появлением.
Я поблагодарил её, принимаясь сушить волосы.
— Та ещё погодка, правда?..
— Не стоит, - грубо перебила меня Стелла, оперевшись лопатками о поверхность двери, следом скрестила руки на животе.
Она даже не скрывала свою неохоту разговаривать. Такая холодная, чужая, незнакомая... Словно мы с ней не парень и девушка, словно не мы целовались, лёжа на земле под звёздами. Словно не она нуждалась в моих объятиях, а я в её улыбке. Чувства переменчивей людей. Глядя на Стеллу, любой другой бы не исключил вариант с сестрой близнецом, либо с диагнозом «раздвоение личности». Но так бы подумал человек, не знающий её. Впрочем, иной раз приходится сомневаться во всем, в каждой мелочи. Вот и я сейчас сомневаюсь, знаю ли я вообще этого человека? То есть, не поверхностные вещи, типа имени, электронного адреса или даже группы крови. (Впрочем, последний пункт мне вправду неизвестен). Знаю ли я Стеллу как человека: её темперамент, вредные привычки, кроме той, что она любит грубо подшучивать; на что у неё аллергия, чего боится и почему?
— Говори без всяких формальностей, чего пришёл, - добавила она после заминки.
Раздражена. Но чем? На меня? Она не рада нашей встрече? Неужели до сих пор злится?
— Прости.
— Простить за что? - изогнула одну бровь блондинка.
Её тон резкий и ледяной, будто ножом рубят кости.
— За мой некрасивый поступок. Я не со зла.
— Не надо оправдываться, Ной. Испугался? - покачала головой она, будто не верила мне. Впрочем, так оно и есть - она мне не верила, и меня это ранило. Разве может быть иная причина моего беспокойства? — Чего испугался? Вот этого? - Стелла неожиданно подвернула рукава кофты и обнажила исполосованные кисти.
Зажившие порезы были повсюду: они длинные и заметно, что глубокие, но важнее всего, из-за их беспорядочности и степени нанесения, складывалось впечатление, будто Стелла резала себя в агрессивной спешке. Она как словно боялась не успеть как можно больше изуродовать руки или что ещё страшнее, не успеть покончить с собой и быть спасённой.
Люди с суицидальными наклонностями хотят умереть или всё-таки жить? Меня всегда терзал этот вопрос. Может, за их действиями кроется парадокс: желание как можно близко подойти к краю обрыва, чтобы оценить высоту падения и не упасть? Была ли из таких Стелла? Или же она взаправду думала покончить с собой? Я побледнел от мысли, что мог никогда не встретиться с ней - убеждение, что другой такой девушки мне не найти, въелось под кожу и неприятно зудело.
— Тупица, - фыркнула она, спустив рукава обратно и отойдя в сторону, будто ей неприятно дышать со мной одним воздухом, словно я дышу вовсе не кислородом, а углекислым газом! — Ты не мог потерпеть и дождаться моих объяснений?
— Я запаниковал, - единственное чем нашёл ответить, однако мои слова вызвали у Стеллы нервный смешок.
— Значит, хочешь знать правду? Даже, если она тебе не понравится?
«Моя правда тоже тебе не понравится», - не смел добавить я, уверенно кивнув.
Стелла долго не решалась откровенничать. Её недоверие вызывало во мне обиду, но я не хотел напирать и выставлять себя ещё большим подлецом, которым она меня теперь считала. Чувства девушек намного тоньше струн музыкальных инструментов - порвать их простое дело. Пусть мы и состояли в романтических отношениях, этого мало, чтобы стать настоящими друзьями. Не путайте - дружба в отношениях это фундамент любви. Я хотел больше, чем просто секс и поцелуи. Есть кое что интимней этого, к примеру, душевный разговор. Не язык тела сближает людей, кто бы что бы не утверждал, а оторванная беседа, когда ты можешь увидеть кое-что прекраснее обнаженного тела - душу, например.
Если бы не дождь снаружи, тишину, возникшую в комнате, можно было бы признать неловкой. В конце концов, Стелла переступила через себя: девушка подошла к рабочему столу, заваленному книжками, грязными чашками, скорее всего из-под горячего шоколада или чая с лимоном, который она любит (это можно причислить к тому, что я знал о ней), дёрнула за ручку полки и достала желтую папку с наклейкой. У стикера с забавной рожицей написано «улыбайся чаще».
— Что это? - принял в свои руки я папку, принявшись листать страницы.
Бегло читая абзацы, я понял, что передо мной доклад Стеллы, неизданный черновик, который она писала в моем доме.
— Ты же хочешь знать правду? Она подробно изложена в моем реферате. Читай.
— Но ты ведь была против, чтобы кто-то его видел, - посмотрел я на Стеллу, готовую взорваться от переизбытка эмоций. Она кажется такой несчастной, хрупкой... как потухший светлячок.
— Это так.
— И тем не менее ты даёшь его мне? Ты уверена? Послушай, - отложив папку, взял ту за руку, чтобы успокоить нас обоих. К счастью, Стелла не стала выдёргивать ладонь. — Мне ты можешь доверять. Я приму любую правду, потому что люблю тебя.
— Любишь? - со смешком переспросила она. Её странная реакция на мое уже второе признание в любви вынудило сердце содрогнуться. Ощущение моей никчемности глубже проникало в сознание и сомнения, якобы Стелла не разделяла моих чувств, грызли меня изнутри подобно червям. — Нет, не любишь. Меня невозможно любить, - мои страхи воплотились в реальность: блондинка отдернула свою руку. — Я же... я же странная, ты не заметил? У меня с головой не всё в порядке!
— Что за чушь? - собрав брови у переносицы, я наблюдал за чужой нарастающей истерикой.
По обыкновению бледное лицо покрылось красными пятнами, словно у блондинки началась аллергия: её щёки особенно светились, как перец чили. Слизистая глаза наполнилась слезами. Мне не нравилась мысль, что она плакала из-за меня. Никто не должен плакать из-за меня. Люди вообще не стоят чужих слёз.
— Я говорила тебе однажды, забыл? Я себя ненавижу, - в конце она разрыдалась, руками прикрыв половину лица.
Её плечи судорожно затряслись, словно у Стеллы есть невидимые крылья и она старается взлететь. Я растерялся на миг, потому что не думал, что Стелла впадёт в истерику. Впрочем, нет, по дороге сюда я представлял истерику, но другую: полагал, она начнёт скандалить, браниться и скажет какой я невнимательный к чувствам других дурак. А на самом же деле Стелла почему-то начала копаться в себе. Это по меньшей мере обескураживает.
— И дело не в том, что я выросла без отца. Пошёл он к черту! Дело не в том, что у моей матери дерьмовый вкус на мужиков. Дело не в том, что она пашет шесть дней в неделю и приходит домой поздно ночью, нет! И дело даже не в Бреде, который чуть было не разбил о мой лоб бутылку русской водки. Я это давно приняла и смирилась, что моя семья - типичные фрики для идиотской семейной программы по телеку. Всё вот здесь, - постучала по виску кулаком Стелла. Я перехватил её дрожащую ладонь и сжал в своей. — Я мерзкая лицемерка! Дошло?! Стеллы, в которую ты влюбился, не существует! Это все маска!
Блондинка толкнула меня в плечо и подбежала к гардеробу, резко распахнув шкаф, принялась бросать на пол вешалки с глаженой одеждой. Мне стало жутко. Теперь я правда боялся. Стелла как заколдованная переворачивала свой гардероб верх на голову, топтала красивые кофточки и шляпы, разбрасывала штаны по углам и при этом ни на секунду не прекращала поливать себя грязью:
— Эта одежда, косметика, - разбила о стену шкатулку со множеством разнообразных тюбиков Стелла, — эти нелепые украшения, - сжала в кулаке серьги в виде дольки апельсина она, — всё это попытка создать какого-то другого человека! Человека интересного, загадочного, запоминающегося! Ты знаешь, что я даже фразы заучиваю заранее? Не веришь? Вот, гляди! - спустя считанные секунды блондинка неуклюже листала страницы записной книжки, показывая мне содержание.
Не было никакого желания её слушать и особенно верить, но я видел всё своими глазами. Даже однажды сказанная ею фраза «гении мыслят одинаково» среди этого списка.
— Но зачем тебе всё это? - глотая горький ком, наладил с ней зрительный контакт.
В груди неимоверно горело. Я ощущал себя обманутым: неужели я встречался с придуманным образом? С девушкой, которой в реальности не существует? С книжным собирательным образом. Стелла на самом деле иной раз напоминала мне героинь любовных романов, этакая Элизабет Беннет. Она одевалась не как все, говорила иначе, даже смеялась чересчур идеально. Получается, Стелла - сплошь и рядом одна большая ложь?
Девушка прочитала по глазам мои мысли, терроризирующие черепную коробку, её лицо посветлело от улыбки, но была она страдальческая. Стелла разочаровалась в моем разочаровании в ней. Она, видимо, ожидала понимания, однако получила совсем противоположное. Я поздно осознал свою ошибку и подбирал подходящую отговорку, а это не легко. Со Стеллой вообще ничего просто не бывает.
— Зачем мне всё это?.. - одними губами произнесла девушка, сменив гнев на подозрительное умиротворение. Её молниеносная смена настроения не позволяла ослабить бдительность. — Потому что только так я могу скрыть свою никчёмность. Настоящая я, Ной, никогда бы тебе не понравилась.
— Неправда.
— Правда-правда. Серая мышка, которая боится не вписаться в компанию. Которая боится, что её засмеют. Тебе разве приятны люди, которые зависят от чужого мнения?
— Едва ли тебя можно причислить к ним.
— Я заставила тебя так думать. Делала то, чего боялась и выставляла себя крутой. Прости, - покачала головой она, шмыгнув влажным носом, — но ты меня не любишь.
— Люблю, очень люблю, - не прекращал напирать на своём я.
Моя неуступчивость заводила её по новой: Стелла, остервенев, рыкнула и больно схватила себя за волосы, но, кажется, даже не обратила внимания на это, сделала на автомате.
— Перестань талдычить одно и тоже! У тебя пробки в ушах?! Ты глухой? Я тебе говорю, что ты меня совсем не знаешь! Я притворщица!
На очередной попытке ударить меня в плечо, я вовремя перехватил чужую ладонь, и наши кисти замерли в воздухе. Стелла вдруг утихла, вопросительно взмахнув ресницами, которые красиво слиплись из-за мелких бусинок слёз. Она вспотевшая, красная и опухшая, но даже такой Стелла ничуть не страшненькая. Наоборот, её неряшливый вид придавал ей уютность. Наверное, думать о таком в столь драматичный момент - апогей идиотизма, однако не в моих силах контролировать внезапные возникающие мысли.
Я не верил, что Стелла, которую я люблю, это всего-то - выдумка.
Мягко улыбнувшись, я дёрнул блондинку на себя и оставил на горячей щеке поцелуй. Стелла отшатнулась, совсем не понимая умысел моих действий.
Дождь на улице прекратился, может быть поэтому тишина сейчас приобрела совсем иное настроение. Атмосфера вокруг нас не то, чтобы накалялась, нет... Отнюдь. Ощущение, будто мы в обнимку нырнули в прорубь ледяного озера и медленно, пуская пузырьки воздуха к поверхности, погружались в бездонную глубину. И нам не холодно, мы не чувствуем ничего, кроме отрезвляющей осознанности происходящего.
Я молча начал подбирать разбросанные вещи в одну кучу, туда же отложил косметичку и тетрадь с записанными остроумными фразами, после всего вернулся к обомлевшей Стелле. Подвёл её к зеркалу с наклейками, поправил за уши растрепавшиеся локоны, успев втянуть вкусный запах её парфюма. Стелла пахнет сладко, но умеренно, то есть не приторно. В смысле, если бы она была кексом, то шоколадным с черничной начинкой и сырным кремом на поверхности.
— Забудь про свою одежду, - начал я, опустив ладони ей на плечи.
— Чего? - в недоумении протянула Стелла.
— Нет у тебя твоих красивых образов, забудь. Забудь и про косметику, про заколки и бижутерию. Забудь про тетрадь с записями. Что ты видишь?
Потупив взгляд, девчонка придирчиво оглядела своё отражение и, вдруг разозлившись, предприняла попытку отбежать. Я терпеливо дождался, пока она успокоилась и потребовал ответа.
— Ничего не вижу! Доволен?
— Хорошо, - вздохнул я, затем наклонился ближе, отчего Стелла аж задеревенела в моих объятиях. Мне понравилась реакция её тела на меня. — А я все также вижу тебя, Стелла.
— Ты просто пытаешься меня успокоить.
— Нет, я пытаюсь достучаться до твоей милой головушки, что тебя делает собой не заранее продуманные образы и маски.
— Сейчас ты скажешь, что главное - внутренний мир? - закатила она глаза.
Хихикнув, я прищурился. Стелла слушала, но не слышала того, что я пытался ей сказать. Искренне желая помочь ей увидеть действительность, я позабыл о своих дилеммах и чувствовал себя супергероем. Мне доставляло удовольствие быть опорой другим - бодрящее, вдохновляющее ощущение значимости: пусть я не в силах помочь себе, но могу принести пользу кому-то другому. И я был рад, что моими первыми «кроликами» стали Пейдж и Стелла - два человека, которые мне дороги.
— Банально, но точно, - кивнул я, и девушка фыркнула, мол, «что и требовалось доказать».
Обернувшись в мою сторону, блондинка смочила кончиком языка свои губы и громко спросила:
— А если у меня нет внутреннего мира?
— Ты пытаешься обмануться? - озвучил случайно возникшие мысли в голове я, но слова сработали отлично: Стелла переменилась в лице и набралась серьёзности. Я понял, что нашёл ниточку, которая приведёт меня к нужной конечной  точке. — По-моему, ты отчаянно вытесняешь своё настоящее «я» и притворяешься другой девочкой. А знаешь что? Я видел тебя настоящую и более того, в неё и влюбился. Ах, эта твоя сторона... - протянул я, отойдя к постели, плюхнулся на кровать и бросил взгляд на настороженную блондинку. — Я уверен, твои размышления о звёздах, твои признания любви к закатам. Твои философские монологи о жизни и её предназначении... Неа, такое не вызубрить, даже если очень захотеть. Ты была искренна.
— Ну и что? Это ничего не доказывает.
— Ещё как доказывает, - поднялся на ноги я, заговорив чуть тверже.
Стелла бегала глазами, не могла разобрать, каким будет мой следующий шаг. Моя непредсказуемость вынуждала её нервничать.
— Не может пустой человек, без внутреннего мира так красиво рассуждать и так любить жизнь. А ты её любишь, пусть и временами ненавидишь. Ты не единственная такая. Ненависть к себе? Поверь, я знаю что это. Но у тебя нет ненависти к себе Стелла. У тебя жалость, - я видел бегущие по щекам слёзы напротив, знал, что каждым словом делал ей больно. На секунду мне стало мерзко от самого себя, потому что я намеренно не останавливался, хотел заставить её посмотреть правде в глаза и научить понимать собственные чувства. Имел ли я на это право? Нет. Тот, кто сам рыдает в подушку, не может подставлять своё плечо другому. Только мне было все равно. Педаль тормоза отказала, и я давил на газ.
— Ной, - дрожа губами, предостерегающе заскулила Стелла.
— Не отрицай очевидных фактов. Хорошо, может я не прав, тогда ответь: почему ты себя ненавидишь? Почему настоящая Стелла должна прятаться за масками? Что тебя заставило закрыться?
И вновь эта тишина, теперь уже давящая, даже душная: не терпится покинуть комнату, выбежать наружу и глотнуть свежего воздуха, отпустить тяжёлые мысли. Стелла точно бы не прочь так поступить, но она знала, что я не позволю закончить наш разговор.
Она в мольбе нахмурила брови и отвернулась. Ей было необходимо хотя бы образно остаться наедине, собраться с силами. Я понимал её состояние, поэтому, не издавая звуков, ждал, когда Стелла будет готова говорить. Эта пауза заставила меня прийти к мысли, что, окажись я на месте девушки, то вряд ли смог бы сознаться. Это делает меня ещё более жалким. Как я смею требовать ответов от Стеллы, сам скрывая страшную историю? Не лицемерие ли это?
Пропустив по телу мурашек, я проникся чувством презрительности к самому себе и осознал, что не заслуживаю уважения. Возможно, я погорячился с выводами и никакой речи о личностном росте быть не может. Разве не низко с моей стороны фактически вынуждать девушку делиться с личными мыслями, болью, а самому молчать в тряпочку и прятаться, как крысе? Ужасно! Страшно ужасно! Жутко, я бы сказал. Я подлец и к тому же трус.
Переварив возникшие сомнения, я сморгнул пелену, возникшую в глазах и раскрыл рот, чтобы попросить прощения за оказанное давление. Опять.
— Может быть, ты прав и я себя жалею, - судорожно выдохнув, вытерла слёзы Стелла, посмотрев на меня затравлено. — Я никому не рассказывала об этом. И считаю, что не была обязана. У меня, кроме Пейдж, нет друзей, но и она ни о чем не знает. Я думаю, это нормально не всем делиться с друзьями.
— Я понимаю, - согласился, потому что поступал и до сих пор поступаю также с Одиссеем.
— Я соврала, - взяла себя за руку Стелла, — мой отец не бросал маму, когда она только забеременела. Он ушёл, когда мне стукнуло двенадцать. Это было зимой. И это случилось из-за меня... - на последнем слове голос Стеллы сорвался и, не сумев подавить эмоции, она громко всхлипнула. Я не решался встревать своими комментариями в её откровение. — Я вернулась со школы пораньше... И увидела их. Мою мать. Она... она скакала на Бреде в их с отцом спальне. Я это увидела, Боже! Лучше бы ослепла в тот же миг, - дрожа руками, нервно, чуть ли не задыхаясь от кома в горле, делилась сокровенным блондинка. — Мама заметила меня, мы поругались, а вечером она завела разговор. Мол, ты ничего не видела, это ничего не значит, держи рот на замке. Гребаная сука, - если бы интонацией возможно было убивать, Стеллу бы прозвали маньячкой. Капельки слёз одна за другой бежали по её лицу к подбородку, она их больше не вытирала. — Но я не смогла молчать долго. Я рассказала отцу, а он мне не поверил. И знаешь, что я сделала? Меня взбесило его недоверие, поэтому я специально выбрала день, когда должен был прийти Бред, позвонила отцу со словами: «Я не лгу, приезжай домой». Конечно, он их поймал с поличным. Только в другой позе. Ты знаешь, моя мать чертовая шлюха. И она пашет днями на пролёт не для того, чтобы обеспечить мое будущее. Это тоже ложь. Она мечтает переехать в Лондон, подальше от меня. Когда правда об измене раскрылась, отец ничего не сделал. Он молча ушёл, будто его никогда и не было. Моя мама горевала дня три-четыре, не больше, - позволив себе отдышаться, будто мысленно погружаясь в прошлое, Стелла нахмурилась, поймав мой взгляд, — в тот вечер она сказала мне слова, навсегда изменившие мою жизнь. «Лучше бы ты сдохла в утробе, как и предсказывали врачи. Ты не ребёнок, ты моя раковая опухоль, которую я не могу вырезать».
От услышанного я весь покрылся липким потом. История Стеллы оказалась намного мрачнее, чем я мог вообразить. Я и понятия не имел, что такое возможно. В реальности. Тем более с ней. Я никогда не видел её родителей, но презирал их за боль, которую они ей принесли. Ни один ребёнок не заслуживает родительской ненависти, зато некоторые родители сами виноваты в том, что их дети сгорают от отвращения к ним.
— Она сказала, - продолжила тихо блондинка, — за свой длинный язык я буду расплачиваться всю свою жизнь. Она сказала... я должна страдать.
— Стелла, - больше не в силах ждать, я подумал обнять её в утешении, однако девушка юркнула в бок, засучив рукава, демонтировала шрамы, которые столько времени скрывала.
— И я страдала, как она и просила! Она хотела вырезать «раковую опухоль», я себя резала. Я ненавижу себя, Ной! И маму ненавижу. Она утверждает, что это я разрушила нашу семью... Но разве это я раздвигала ноги перед каким-то ублюдком, будучи замужней женщиной? Разве моя вина, что она не умеет любить и была с отцом только из-за его кошелька? Пошла она к черту! Если она не хотела иметь детей, то почему не сделала аборт?! Почему она, черт подери, не воспользовалась презервативом?! Почему она не спровоцировала выкидыш?! Почему она не избавилась от «раковой опухоли», когда это было возможно? Скажи мне! Скажи, пожалуйста, Ной, скажи мне!
Стелла потеряла контроль над собой, она осела, зарыдала так громко и от души, будто никогда прежде не пускала слёзы. Я чувствовал глубокую вину, что спровоцировал неприятные воспоминания. Стелла билась в истерике, а я не мог её утешить: лишь обнять, прижать к груди, слушая её утробный скулёж. Я чувствовал жар её тела, поправлял прилипшие к щекам волосы и гладил по содрогавшимся плечам, борясь с порывом дождаться её матери, дабы плюнуть той в лицо.
Моя милая Стелла... Она не заслужила всех тех подлых, бессердечных слов от родной мамы. Она была ребёнком, который стал свидетелем чужой ошибки. Не она должна нести ответственность за предательство, не она должна терзаться чувством вины и ненависти к себе. Я взял её за руку, оглядел длинные шрамы, повёл по ним пальцами и поцеловал каждый, в надежде, что однажды они исчезнут.
— Ты не причём, - обжигая дыханием, шепнул ей на ушко.
Мы покачивались из стороны в сторону, сидя на полу. Я поцеловал её в макушку и следом добавил для пущего эффекта:
— Солнышко, ты не виновата.
— Она сказала, что папа тоже так считает. Она сказала, что он ненавидит меня также, как и её.
— Она лжёт, - в ярости на мать Стеллы, скрипнул челюстью я.
Какая безжалостная подлая женщина! В ней нет ни капли совести или материнства. Как можно играть на чувствах родной крови? Невероятно.
— Мне так не кажется. Папа ни один раз не связывался со мной... Он вообще помнит, что у него есть дочь? - пробубнив, выпрямилась Стелла. Её глаза полны прозрачных кристаллитов, сверкающих на свету.
Я не нашёл чем ответить и просто прижал её к груди. Иногда лучше совсем не говорить, чем говорить всякий бред.
— Прости. Прости, я идиот... Иногда я слишком жесток. Не стоило мне давить...
— Ты всё ещё любишь меня?.. Вот такую слабую и такую жалкую? Несмотря на то, что меня собственная мать не любит? - перебила Стелла, задав царапающий сердце вопрос.
Вряд ли кто-нибудь бывал в подобной ситуации и, надеюсь, не побывает никогда. Люди, которые не умеют оказывать поддержку, вовсе не бесчувственные гавнюки, как многие предполагают. Это я вам говорю, потому что являюсь их представителем. Не умея подбирать верные, подходящие слова, которые смогли бы успокоить и подбодрить плачущего человека, мы распадаемся на атомы. Я говорю себе в такие моменты «будь максимально искренен с тем, кому нужна поддержка и говори то, что сам бы хотел услышать». Удивительно, но это работает.
— Почему ты молчишь? Не любишь? - испугалась затянувшейся паузы Стелла, отдалившись.
Смягчив взгляд, я слабо улыбнулся.
— Люблю. Теперь даже сильнее, потому что ты научилась мне доверять.
«Но я - нет».
***
Пара экзаменов, к радости Одиссея, подошла к концу и наконец-то наступили летние месяцы... Или точнее, три недели августа, плюс сентябрь. Эти полтора месяца отведены каждому подростку нашего штата, чтобы а) отдохнуть или б) найти подработку и накопить деньги перед колледжем.
Родители уговорили меня подать документы в несколько пристойных университетов, будучи уверенными, что я-то со своими высокими баллами без труда пройду отбор. Я поступил так, как было угодно всем вокруг, но не потому, что учеба не занимала мои мысли (наоборот, о ней я думал с паранойей), а потому, что знал - спорить с ними бесполезно. Они гордятся мной, возлагают большие надежды, называют Вундеркиндом. Я не считаю себя таковым, но не стану лукавить, якобы получать комплименты неприятно: они тешат мое самолюбие.
Итак, я отправил документы в Стэнфордский, Колумбийский, Калифорнийский и Мичиганский университеты. Отец предлагал рассмотреть вариант с переездом в Европу, но Лондон, который тот мне нахваливал, не вызывал у меня ничего, кроме раздражения. Лондон для меня впредь запретная зона, ведь думая о нем, я мысленно возвращаюсь к рассказу Стеллы и её жестокой матери.
— Ной, - дверь внезапно распахнулась, и в комнате показалась мама. Она хотела что-то сказать, однако резко забыла об этом и с укором поглядела на упаковку шоколадных печенек у меня на груди. Устало вздохнув, она облокотилась бедром на косяк двери. — Сколько раз я просила не есть в кровати? После тебя всё в крошках. Ты погляди-погляди какие пятна оставляет шоколад, - заставив меня подняться с места, принялась стряхивать одеяло она.
И Чарли тут как тут.
— Я говорил ему, мамуля, а он мне язык показал.
— Не ври, - рыкнул на него, я бросил ему в руки пустую коробку.
Чарли ловко поймал её и грозно нахмурил брови, обещая в следующий раз насолить побольше. Иногда он очень противный ребёнок.
— Ну, мам, не надо, я потом приберусь, - не реагируя на провокации младшего брата, я забрал у мамы одеяло.
— Когда? - спросила она, но имела в виду «сейчас же!».
— В воскресенье.
— Воскресенье через четыре дня, Ной.
— Ну вот и договорились, - улыбка должна была убедить маму. Она цокнула и стрельнула взглядом «делай что хочешь».
— Я зашла сказать, что Одиссей уже приехал. Разве вы, ребята, не опаздываете?
Одновременно сверившись с настенными часами, мы разминулись. С восклицанием «черт!», я выхватил с вешалки чёрную кепку и, натянув её на макушку, помчался к выходу.
Машина Одиссея припаркована к обочине. (да, теперь уже точно его, поскольку мистер Уокер добродушно передал ключи Одиссею в честь окончания старшей школы). Ему осталось только обрадовать родителей поступлением в колледж, тогда, есть шанс, что ему подарят квартиру. Круто. Я бы тоже не отказался от собственной квартиры, хотя бы съёмной, лишь бы далеко от дома. Но жизнь в общежитии в центре Нью-Йорка или Манхеттена звучит также сладко, как «бон апетти!».
— Нас уволят, - завёл автомобиль Одиссей, когда я запрыгнул в салон.
— Не скули, я что-нибудь придумаю.
— Бёрнс вонючий скупердяй. Ему легче нас прогнать в шею, чем выслушивать очередные оправдания.
Четырнадцать дней назад нам повезло устроиться в кафе мороженого «Сладкий период». Если вы не поняли, то название заведения придумано не случайно: это отсылка к мультфильму «Ледниковый период», только никто на придуманную мистером Бёрнсом, нашего начальника и хозяина кафе, фишку внимания не обращает, поэтому нам постоянно приходится краснеть и объяснять что да как. Идиотизм.
Повезло хотя бы в том, что наша с Одиссеем смена начинается в четыре часа вечера, минус в том, что приходим домой мы к одиннадцати. Это всё потому, что кафе является частью ярмарки, которая продлится до конца сентября. Детей у нас пруд пруди, словно человечеству не раскрыли прелести контрацептивов.
— Он не уволит нас, прекращай, - пристегнув ремень безопасности, откинулся на спинку сидения я, предлагая другу закурить. Он не отказался. — Бёрнс в дружеских отношениях с моим папой. К тому же, где ещё он найдёт таких лохов, которые станут терпеть его мерзкий характер?
— В точку, - засмеялся Одиссей, держа сигарету меж двумя пальцами высунутой в окно руки.
Лето в этом году аномальной жары: мы словно живем в одной большой пекарской печи. Солнце подмигивало меж проносящихся мимо деревьев вплоть до ярмарочной площади. Я опустошил припрятанную в машине Одиссея бутылку воды, но все равно испытывал жажду.
Через считанные минуты, а именно шестнадцать, мы завернули на мост и встали на свободное место автостоянки. Крики и детский смех, доносящийся с аттракционов, уже действовал на нервы, я не понимал каким образом собирался терпеть этот шум весь вечер. Дети пищат, кричат, гогочут, смеются, плачут, даже рыгают и сморкаются, а некоторые блюют прямо на дорогу. Порой мне трудно не согласиться с Одиссеем, что дети - это вселенское зло.
— Вычту из зарплаты, - Бёрнс, статный мужчина с французскими усиками над тонкой губой не уточнил что и почему, однако мы и без его обожаемой детализации обо всем догадались.
— Простите, сэр, - поджал уста шатен в притворном сожалении, проходя за прилавок.
Нам нужно было переодеваться в униформу с дурацкими шапочками как требовала этика заведения.
— Видел? Он не в себе.
— По-моему, это его обыкновенное состояние, - поспорил я, перевернув дверную табличку на «открыто».
Гирлянды на витринах загорелись и в зале зазвучала ненавязчивая песенка. Одиссей поправил красный платок, который мы завязываем вокруг шеи и, натянув улыбку до самых ушей, поприветствовал первых посетителей. Рабочий день, ну, или вернее сказать вечер, начался. Мы заполнили кассу к десяти, табличка на двери снова смотрела на улицу с надписью «закрыто». Новогодние гирлянды потухли, а надоевшие песенки, к моему облегчению, больше не звучали - проигрыватель отключил Одиссей, и мы взялись за уборку. Я поднимал стулья, переворачивая, расставлял их на столах, чтобы шатен свободно прошёлся мокрой шваброй по кафелю и вычистил грязные следы.
— Завтра поработаешь один? Сможешь? - вдруг поставил меня перед фактом Одиссей. Это только ради приличия он меняет интонацию на вопросительную, но на деле это вопрос ребром.
Помассировав ноющую поясницу, я закончил протирать стойку от пыли, позволил себе передохнуть, пока в кафе не вернулся мистер Бёрнс, чтобы посчитать выручку.
— Причина?
— Твоя кузина.
— Так вы, ребята, встречаетесь? - удивлённо изогнул бровь я, показавшись из-за стойки, чтобы лучше рассмотреть реакцию вспотевшего Одиссея.
Он почесал нос, что говорило об его нервозности.
— Нет, мы ведь даже не спали.
Ответ Одиссея поразил меня до глубины души и на мгновение даже разозлил. Я не понимал, следовательно, и не разделял его позиции, касаемо любви. Иной раз сомневался, что Одиссей вообще кого-нибудь любил, по-настоящему.
Для кого-то любовь - это ментальная близость. Для Одиссея Уокера - близость физическая. Я давно заметил, что в отношениях ему это важно.
Проглотив сказанное им, я раскрыл рот, собираясь с мыслями, однако был способен только посмеяться.
— Эй, я вообще-то её брат.
— И мой лучший друг, от которого я не стал бы ничего скрывать. Мы не спали.
Кажется, он совсем не понимал, что я пытался до него донести. Мне стало неприятно. Я надеялся, Пейдж особенная для Одиссея. Девушка, которой под силу растопить его сердце, повлиять на мировоззрение, в конце концов, помочь ему повзрослеть. Увы, надежды мои полны разочарования: человека нельзя изменить, если он не испытывает ничего серьёзного.
— Не нужно говорить так о моей сестре, - плохо скрывая испорченное настроение, отвернулся я, проверяя все ли приборы отключены.
Одиссей за спиной окликнул меня.
— Я ничего плохого не имел в виду.
— Пейдж не такая, как другие твои пассии, ясно? Она заслуживает лучшего обращения! - гаркнув, пылко прозвучала реплика.
Ухмылка на чистом лице медленно, но верно рассеялась, подобно туману или нашим клиентам после того, как стрелка на циферблате пробила девять.
Стиснув зубы, Одиссей бросил швабру на пол. Она громко шлепнулась о кафель, издав неприятный звук. Я испугался, но не подал виду. Одиссей уже стоял рядом.
— Ты снова за старое? Слушай, дружище, разве я могу обидеть Пейдж?
— Кто тебя знает... - тихо буркнул я.
Одиссей скривил рот в негодовании. Мне воображения не хватит представить, какие мысли жалят, подобно рою африканских пчёл, его голову. В любом случае, он крайне расстроен или даже оскорблён моими резкими заявлениями. Может, Одиссей разочарован мной, возможно, нашей дружбой, которая оказалась не такой безупречной, как обычно бывает между лузером, вроде меня, и обонятельным плейбоем, вроде него.
Проделывая пытливым взглядом сквозные отверстия в моем лице, Одиссей сокрушенно выплюнул:
— Ты. Ты меня знаешь.
Как будто грозовая туча сгустилась надо мной, пугая раскатами грома. Свет в помещении не гас, только я чувствовал иначе: будто тени вышли из уголков, окружив, как стая голодных гиен, готовились к нападению.
Метафора нашей с Одиссеем дружбы - это решающий бросок баскетбольного матча. Мяч вертится на тонком металлическом круге, никак не упадёт - вопрос «куда?». Если в сетку, то отлично. Если за её пределы, команда проиграла. Под «командой» я хочу сказать «дружба». В последнее время мяч склоняется к пропасти.
— Я к тому, что не нужно пудрить моей сестре мозги. Если ты не собираешься с ней встречаться, тогда оставь её в покое. То, чего ты от неё ждёшь, она тебе не даст.
Нездоровый смех парня отскакивал от стен прямо в уши. Я вёл себя непринуждённо, словно ничего не происходило, пока внутри свирепствовал пожар.
— Вот значит что ты думаешь? Что я хочу переспать с Пейдж, а затем кинуть её? Знаешь что, Ной, - криво усмехнувшись, поднял швабру Одиссей, — к черту тебя, недомерка. Если я такой херовый человек в твоём представлении, тогда почему мы вообще дружим?
Вопрос риторический, однако Одиссей все равно взбросил одну бровь ко лбу и выжидающе застыл на месте, как будто кто-то сверху поставил его на паузу.
Реплика друга пристыдила меня: я вмиг позабыл почему разозлился на Одиссея и думал только об его словах, внушивших чувство вины. На самом деле, я могу быть хорошим учеником, но плохим другом. Классным собеседником, но отвратительным человеком. Доброжелательным парнем, но упёртым сыном. Две крайности одной и той же сущности. Я тешил себя этой фразой, мирясь с выпавшей участью: «Невозможно изменить то, что вложено в тебя с рождения». Правда это удобное оправдание, теперь мне ясно.
Утром следующего дня, после бессонной ночи из-за мук совести, я в эсэмэске попросил прощения у Одиссея. Как друг я поступил неправильно, а как брат, чью сестру изнасиловали, мне важно её уберечь, даже от самого себя, если понадобится.
Следующий рабочий день, проходящий нудно и скучно без приколов Уокера, стал одним из самых тяжёлых дней в этом году. Даже экзамены не оказывали такую нагрузку на мой мозг, как орущие прожорливые дети, готовые ради мороженого придушить собственных родителей. Однако под конец торговля спала, и в кафе заглянула Пейдж.
— За счёт заведения, - опустил чашу с мороженым на стол я, подмигнув задумчивой кузине.
Пейдж, поблагодарив за угощение, улыбнулась, ложечкой смяла шоколадные шарики с посыпкой. Она размешивала твёрдую кашицу и выковыривала пальцами орешки, которые не особо любила. А я, дурак, позабыл об этом, поэтому извинился, предложив ей принести новое.
— Не утруждайся, - лизнула ложку та, мыча от удовольствия, — очень вкусно. Что вы в него добавляете? Кровь младенцев?
По шуткам кузины не трудно догадаться какой жанр литературы ей предпочтительней больше всего. Я почему-то вспомнил книгу ужасов, которую видел на тумбочке Стеллы. Быть может, этот роман одолжила ей Пейдж?
— Ты нас раскусила. Теперь придётся тебя убить.
— Как страшно, - шутливо поёжилась Пейдж, разделив со мной смех.
Неловкая пауза, будто мы встретились после ссоры, затянулась. Пейдж мирно уплетала мороженое, пока я чистил тряпкой заляпанные чужими пальцами витрины. Дети любят прислоняться ладонями к стеклу, чтобы близко рассмотреть угощения. Они даже не воображают себе какими словами покрывает их Одиссей. Он не любит, как сам тех называет, «безмозглых гномиков». Иронично, что он работает именно в том месте, куда, словно муравьи на сахар, собираются детишки.
— Кстати, - прокашлялся я, смачивая слюной губы, — как ты поживаешь?
Кузина мечтательно прищурилась. Её фарфоровое личико посветлело не ясно от чего, но однозначно Пейдж выглядела... счастливой? Это меня и поражает в ней. Как она может радоваться жизни, терпя всё то, что с ней происходит? Разве жертвы сексуального насилия не ходячие овощи с глубокой депрессией?
— Я скоро уезжаю. На побережье. Представляешь?
Да, мама рассказывала, что Пейдж подала документы только в один университет, и он находится во Флориде. Это достаточно далеко от нас. Настолько, что придётся лететь с двумя пересадками, а затем ехать ещё дня три на машине. Возможно, именно по этой причине Пейдж предпочла всем возможным престижным вузам тот, до которого трудно добраться – руки Элвиса до неё не дотянутся.
— Я всегда мечтала жить у океана. Ну, знаешь этих девчонок в мини-юбках и розовых топах на лямочках? Кабриолет, парни-красавчики, сёрфинг и субботние тусовки у местного холостяка. Что-то в стиле «Дряных девчонок».
— Это же избитое клише, - рассмеялся я, узнав о грандиозных планах сестры, а затем задумался и понял, что она хочет нагнать упущенные тинейджерские годы.
Серьезно, всего этого у Пейдж не было: популярного в школьных стенах парня, капитана баскетбольной команды. Не было завистливых подружек стерв, но тут ей однозначно повезло. Она не убегала из дома, чтобы потанцевать на закрытой вечеринке торчка. Может, люди и высмеивают клише, но многие бы хотели примерить его на себе.
Смущённо усмехнувшись, кузина продолжила мешать мороженое.
— Я хочу начать с чистого листа, - тихо, словно кто-то нас подслушивал, объявила девушка. Я отложил тряпку и внимательно принялся слушать её. — Хочу забыть обо всем. Не хочу бояться... Одиссей разговаривал с тобой?
— О чем? - в какой момент мы перескочили к этой теме?
Пейдж готова была заплакать. От резких перемен её настроения мне не по себе...
— Мне хотелось кое-что проверить, Ной... Но я облажалась. Действительно облажалась, - нервно дёрнув рукой, Пейдж опрокинула чашу с мороженым, отчего по всему кафе раздался звонкий удар.
Кузина, испуганно ахнула, подпрыгнула на месте и, судорожно прося прощения, оцепенела на одном месте, пока я вытирал салфеткой растёкшееся по столу мороженое.
— Успокойся, ничего страшного, - искренне не понимая столь бурную реакцию, мне хотелось утешить расстроенную пустяком брюнетку.
Краем глаза я также заметил её дрожащие руки. Она чересчур категорична к себе.
— Пейдж, это всего лишь мороженое, я уберу.
— Прости меня, растяпу. Давай помогу!
— Да что с тобой? - в недоумении, я выпрямился, рассматривая охваченное ужасом лицо.
Брови Пейдж вздёрнуты, по крепко сжатым зубам я мог предположить, что она сдерживала слезы. Теперь мне крайне любопытно, правда ли дело только в опрокинутом десерте или есть другая причина её возбуждённости?
— Я поступила очень-очень глупо, Ной, - всхлипнув, принялась хлопать себя по карманам Пейдж.
Она нашла пачку сигарет и, не спрашивая разрешения, хоть табличка «не курить», висела не окне, чиркнула зажигалкой.
— Мы с Одиссеем чуть ли... То есть, это я настояла... Я хотела узнать, понравится ли мне... Он испугался, а я, дура, сказала, что это мой первый раз...
Неразборчивые, обрывающиеся реплики подобно жужжащим мухам над ушами не позволяли сконцентрироваться на чём-либо одном. Это как если одновременно включить три песни и пытаться послушать одну. Пейдж тараторила, не думая останавливаться: она жестикулировала, напрочь позабыв о реальности, окунулась в свои переживания головой. Из всего этого бессвязного лепета я смог уловить две вещи: первое, между ней и Одиссеем произошла неловкая ситуация. Второе, эта неловкая ситуация связана с интимом.
Прямо сказав, что я ничего не понимаю, кузина обречённо вздохнула и плюхнулась на стул, запустив пальцы в длинные волосы, которые красиво лежали на её плечах.
— Ты знаешь, я никого не подпускаю к себе. И вообще я не люблю, когда меня трогают. Поэтому я решила проверить, будут ли мне неприятны касания того, кто мне симпатичен. Знаю, ты скажешь, что неправильно играть с чувствами других, но как иначе подобным мне выяснить свои страхи? Одиссей очень хороший парень, пусть и кажется поверхностным. Мне так стыдно перед ним... - шикнула Пейдж, мучаясь от угрызения совести. — Я первая полезла целоваться. И все было идеально, пока дело не подошло к... - потушив сигарету подошвой кроссовок, Пейдж захихикала, но скорее от печали.
Мне знакомо это чувство. Когда внутри тебя враждуют две сущности. Платоническое желание не хочет уступать напуганному ребёнку, а напуганный ребёнок категорично против платонического желания. Это тоже самое, если намеренно поднести руку к огню. Единственное, травма никаким образом не уменьшает естественных потребностей, типа секса. Я не отрицал и не собираюсь отрицать свои сексуальные фантазии, при этом меня коробит мысль об этом, будто я ем ненавистную мне пищу лишь потому, что голоден. Должен ли желать близости, если в детстве пострадал из-за неё?
— Не переживай, - глубоко вздохнув, отозвался я. — Уверен, Одиссей не думает о тебе худо.
Только теперь я понимаю, как виноват перед Одиссеем. Поспешив с выводами, из-за своих категоричных взглядов, я обидел его своими словами, хотя Уокер, судя по рассказу кузины, не сделал ничего безобразного.
— Чувствую себя дешёвкой. Мне правда жаль, что я дала ему ложную надежду.
— Ложную?
Но Пейдж не обратила внимания на мое удивление, не запинаясь, закончила реплику:
— Ведь скоро я уезжаю, а он в моих планах на будущее не числится...