Глава 25. Зазналась?
Вопрос повергает меня в ступор. Я растерянно смотрю на парня и молчу, начинаю подозревать, что неправильно его услышала.
— Хочешь или нет?
Лёша выглядит серьёзным, лишь хитрые искры в глазах выдают его веселье. Разве такими вещами шутят? Возмущение, как потревоженный улей поднимается в моей груди.
— Конечно, нет, — испытывая крайнюю степень неловкости, добавляю: — Я тебя совсем не знаю.
— Ну и зря, — Лёша наклоном головы показывает в сторону, — а вот она, кажется, хочет.
Я перевожу взгляд и замечаю, что девушка за прилавком с живым интересом смотрит на нас. Она перехватывает наши взгляды и, смутившись, отворачивается.
— Ей в отличие от тебя всё равно, что мы не знакомы.
— У тебя, кажется, мания величия, — С моих губ срывается смешок.
— Нет, — улыбается Лёша и подаётся вперёд, словно хочет сказать что-то важное. — Великие люди этим не страдают.
Нервный смех щекочет горло и пытается вырваться наружу, но я всё же сдерживаюсь.
— Постой, — пристально смотрю на парня. — Что это?
— Что?
— Светится у тебя на голове... Офигеть! Это же корона!
— Ладно, перегнул, сорян, — улыбается он. — Меня просто задело, что ты не оценила моё обаяние.
Лёша произносит это шутливым тоном и совершенно непонятно издевается он или говорит правду. Поведение парня пугает и ошеломляет меня. Я совсем не понимаю, что происходит у него в голове.
— Ты всегда такой?
— Какой?
— Странный.
— Не-а, не всегда, только когда рядом красивая девушка.
Он окидывает меня скользящим взглядом. Я начинаю чувствовать себя эклером, политым аппетитной глазурью.
— Как банально, — Кровь приливает к щекам.
Я стараюсь сделать равнодушный вид и скрыть, что внутри меня мурлыкает пушистый котёнок. А всё, потому что странный парень считает меня красивой.
— Мне нравится другой, — на всякий случай говорю я.
— Точно, — брезгливо морщится Лёша.
— Мне уже пора, — я поднимаюсь из-за стола. — Спасибо огромное за угощение и за компанию.
— Я тоже поеду. Тебя подбросить?
— Нет, я хочу пройтись. Я пошла, если что-то узнаешь, сообщи.
Я направляюсь к витринам и покупаю два эклера для бабушки и сестры. Убираю коробочку со сладостями в рюкзак, разворачиваюсь и понимаю, что Лёша уже ушёл. Одеваюсь и выхожу на улицу. Злой ветер моментально обнаруживает брешь в моей куртке и вцепляется в тело ледяною хваткою.
Место, на котором стояла тёмная машина, осиротело. Лёша уехал. Воображение рисует тёплый салон автомобиля, приятную музыку и заставляет жалеть о принятом решении. Я перехожу на бег и оставшуюся дорогу несусь лёгкой трусцой, подгоняемая ветром. Залетаю в подъезд и пытаюсь отдышаться.
Из кармана раздаётся музыка, достаю телефон и удивлённо смотрю на экран. Дыхание сбивается от накатившего отвращения и недовольства. Звонит мачеха. Это не предвещает ничего хорошего. Что ей опять от меня надо? Деньги за декабрь я уже заплатила. Может, с папой что-то случилось? С замиранием сердца снимаю трубку.
— Да, — резко говорю я.
— Снежок, привет, — скрипит голос Анны, как будто бы она простыла.
— Здрасте, — отвечаю я и тяжело вздыхаю, — Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Что я тебе просто так позвонить не могу?
— Можете, наверное.
— Я спросить у тебя хотела.
— Спрашивайте...
— Давно ты зазналась?
— Я? Когда?
— Мне Милена рассказала, как ты морду задрала, и общаться с нами не хочешь.
— Чего?
— А вот ничего! Трудно тебе было сестру на работу к себе устроить?
От возмущения я с трудом подбираю слова:
— Что значит к себе? Я там, вообще-то, тоже простой горничной работаю, а не начальником.
— Это потому что глупая ты. Моя б Миленка быстро в люди выбилась. Попроси за неё, пусть примут, а она и тебе потом место получше подберёт, поприличнее.
— Вы издеваетесь, что ли? — с губ срывается нервный смешок. — Пусть сама придёт в отдел кадров и поговорит. Пройдёт собеседование. Я-то тут при чём? Я на работу людей не принимаю.
— Ах ты паскуда неблагодарная, сама устроилась, а для сестры места хорошего пожалела? Мы тебе навстречу пошли, квартиру продавать не стали, а тебе сестру на работу устроить трудно?
— Как вы не понимаете, я сама собеседование проходила, чтобы туда устроиться.
— Но теперь-то ты там работаешь, поговори с руководством, попроси за сестру. Скажи, девушка хорошая работу ищет.
Я громко вздыхаю, в очередной раз застигнутая врасплох наглостью родственников.
— Я ведь могу и по-плохому, — раздосадовано хрипит в трубку мачеха. — Бабке твоей позвоню. Хочешь? Расскажу, как ты голою жопою перед мужиками трясёшь. Она поди, и не знает?
Я приваливаюсь спиной к стене и расстёгиваю крутку, жадно глотая сырой подъездный воздух.
— То-то же! — надменно тянет мачеха. — Горничной она работает, как же. Мне Миленка всё рассказала. Ты давай, отношения с нами не порти, как-никак родственники.
Во мне закипает раскалённая жижа, желающая излиться на мачеху едким раздражением. Но зависимость от неё останавливает. Злые слова так и замирают на кончике языка, оставшись не произнесёнными.
Сейчас как никогда мне хочется уткнуться в бабушкины колени и обо всём ей рассказать. И наконец-то освободиться от цепких оков шантажа, но понимаю, что не могу. Страх, что бабушке станет хуже, сковывает колючими цепями по рукам и ногам.
— Я поговорю, но ничего не обещаю. Вы же понимаете, что от меня мало что зависит? Я простая ГОРНИЧНАЯ, — намеренно выделяю последнее слово.
— Ты уж постарайся. Миленка очень хочет там работать. И давай не зазнавайся больше. Иначе я ведь и обидеться могу. Папка твой — алкаш, снова с работы вылетел. Представляешь? Тунеядец окаянный. Так что давай сестру на работу пристрой.
В носу щиплет, грудь дерёт колючей ненавистью.
— Я поговорю и позвоню Милене, — выдавливаю сквозь зубы, мечтая прекратить этот разговор.
— Не затягивай. Бабушке передавай привет, — ехидно тянет она последнюю фразу.