Мы существуем

Мать обрывала телефон звонками. Один за другим. Без перерыва. Дима не вернулся в больницу, но и не пошел домой. Слонялся бесцельно по окрестностям. Одна часть его просилась в новый побег, на сей раз бесконечный. Вторая — хотела остаться.

В доме он не чувствовал себя нужным. Уже нет. Там отчим с указами и запретами. Там мать, которая то ласкова (в эти короткие минуты Дима любил просто пообщаться с ней), то как вцепится, как начнет тюкать, повторяя слово в слово претензии отчима.

Наверное, Диме не хватало той мамы, которая была у него, когда не стало отца: понимающей, заботливой, готовой выслушать и услышать. С появлением Андрея Вадимовича она отдалилась. Но Дима никогда бы не признался ей в этом. Не маленький ведь мальчик, чтобы плакаться мамочке о том, что у него проблемы с новым папочкой.

Дима поморщился.

Всё как-то бестолково и неправильно, куда не сунься. Дома неразбериха, с Асей — тоже. Он чуть не поцеловал её. В последнюю секунду запретил себе, чтобы не давать ложных надежд. Кажется, девушка огорчилась, ну да ничего страшного. Переживет.

Даже фантазировать об отношениях с ней — как ходить по минному полю. Неизвестно, когда рванет.

Взвесив «за» и «против», Дима решил, что всё-таки съездит в город, поблуждает меж многоэтажек и очистит голову от всякого сора. В каменных джунглях легче затеряться, нежели в Камелево, где все друг у друга перед носом.

Утром трасса ожила. Машины проносились часто, обгоняя друг друга и не притормаживая на поворотах. Дима наблюдал за их гонкой и мечтал оказаться в одном из автомобилей — например, том серебристом «Рено» с московскими номерами — и умчаться далеко-далеко. Туда, где проще и понятнее.

— Дяденька человек! — заверещал кто-то со стороны лесополосы. — Хорошенький дяденька человек! Подождите!

Дима огляделся — на дяденьку он походил смутно, — но иных пешеходов на обочине не наблюдалось. По всему выходило, что взывали к нему. Пришлось остановиться. Через ямы и поваленные деревья из леса неслась маленькая девочка, одетая в джинсовый комбинезон. Белокурая, курносая, большеглазая — как фарфоровая куколка.

— Где твои родители?

— Какие такие родители? — Она сосредоточенно поскребла в затылке и кинулась к Диме. — Дяденька человек! Спасите Асю!

Малютка обхватила его ногу, пытаясь вскарабкаться по ней и ухватиться за плечи.

— От кого и зачем? — Дима еле избавился от цепкой хватки.

Росточком девочка доставала ему до пояса, а цеплялась как обезьянка — всеми конечностями разом, ловко перебирая руками-ногами. Дима предпочел не спрашивать, откуда посреди леса взялась малютка, да ещё знакомая с Асей. Наверняка, очередная лесавка.

— Она напала на двух мужчин, а те подстрелили её, что ль. Не человека, конечно, а лисицу, — лопотала она, подпрыгивая от нетерпения. — Вообще-то раны не видно, но Асю аж перекосило! Она не сможет долго сдерживать форму и обернется. И тогда всем нам хана.

За последнее слово, вылетевшее из уст малютки, Дима зацепился с особым интересом. Девочка тоже поняла свой промах и густо покраснела.

— Не то хотела сказать. Не хана, а кранты. Да блин!..

Глазки девочки плутовато забегали из стороны в сторону.

— Всем нам будет плохо, — любезно подсказал Дима.

— Точно! — обрадовалась малышка. — Короче, Ася невдалеке от озера и стройки. Помоги ей! Лесавки туда не сунутся — трусят, а лешак отказался ей помогать.

И потянула его в сторону леса.

В сердце кольнуло. Асю ранили, она в опасности. Глупая девчонка, которая зачем-то вернулась в лес и набросилась на кого-то. Зачем?! Срочно нужно выручать её!

Или не нужно?

Он должен отдалиться от Аси, а не бросаться к ней на выручку после любой оплошности. Сама напала — сама пусть и отдувается, тем более рана не смертельная. Логично? Вполне.

Да только логика теряла всякий смысл, когда речь шла об Асе.

Малышка бежала, переваливаясь словно уточка, широко расставив ноги и размахивая руками. Да ещё и горбилась. Очарование первой встречи испарилось, и Диму не покидало ощущение, что перед ним нечто неприятное, заключенное в симпатичную оболочку.

— Как тебя зовут? — спросил он, едва поспевая следом.

— Кикку зовут Киккой, — бросила девочка и добавила: — Пришли. Они вон там! — Пухлый пальчик ткнул в просвет между деревьев.

Дима замешкался всего на секунду, а когда обернулся, девочки со странным именем поблизости не обнаружилось. Только невдалеке что-то шлепало, будто бы лапы по влажной траве.

Руками он раздвинул тяжелые ветви елей. Присмотрелся. Двое молодых мужчин, одетых в камуфляжные костюмы и тяжелые военные ботинки, рассматривали скорчившуюся лисицу с видом естествоиспытателей. Ася — её окрас Дима узнал бы из сотни — не двигалась... точно мертвая.

Он кинулся к ней, но был вынужден остановиться в трех шагах от мужчин. В руке одного из них, рыжебородого, блеснул пистолет.

— Ты кто? — настороженно спросил второй, светловолосый и прыщавый. — Откуда взялся?

— Я местный, живу в Камелево, — не представляясь, ответил Дима. — Отпустите лису. Вы не имеете права охотиться здесь.

— Мы и не охотимся, — поспорил рыжебородый, покачивая пистолетом. — Не подходи, иначе я за себя не отвечаю, — предостерег он. — Нам известно, что с лесом происходит какая-то бесовщина. Она необычный зверь. Вон как мерцает.

От Аси, и правда, исходило золотистое свечение. Точно такое же, какое окутало её перед обращением из волчицы в девушку. А живот вздымался — жива! Дима поднял руки над головой и приблизился ещё на шаг.

— Ну вы чего, парни? — притворно вздохнул он. — Кто мерцает-то? Не трогайте лису ради вашего же блага. У нас с этим строго. Охота запрещена, леса заповедные, как-никак. Если вас увидят с дохлым животным, то штрафом не отделаетесь.

Вообще-то он нагло врал, понадеявшись на доверчивость городских парней. Но те и бровью не повели. Да и внешний вид выдавал в них прожженных искателей приключений. Такие обычно собираются группами где-нибудь в интернете, откапывают разные легенды и катаются по стране в поисках необычного.

Ничего не скажешь, чутье их не подвело — странностей в здешних краях хватало.

— Вали, малец, — посоветовал прыщавый.

Вдруг лисица завыла, протяжно, на одной ноте, как воет только то существо, которому невероятно больно. По её телу пробежала долгая судорога. Дима кинулся к Асе, наплевав на осторожность. Головой боднул белобрысого «охотника за сверхъестественным» в живот, и тот, взмахнув руками, неловко повалился на спину. Рыжебородый нацелился пистолетом, но медлил — специально запугивал, — не спуская курок.

И тут небо заволокло темнотой. То налетели вороны, черные как сама тьма. Бесшумные. Движущиеся точно единое целое. Они заслонили крыльями солнце, и в лесу резко потемнело. Ветер срывал с деревьев листья и кидал их в лица. Дима, воспользовавшись замешательством, атаковал. Выбил пистолет из рук и откинул его подальше.

Вороны накинулись на опешивших мужчин, шипя и пытаясь клюнуть в лицо. Белобрысый, заслонив голову руками, завопил:

— Уходим!

Рыжебородый молча поддержал его. Они убежали, а вместе с ними исчезли вороны, и в лесу снова появился солнечный свет.

— Проваливайте! — прикрикнул Дима торжествующе, мысленно поблагодарив хранителей леса (ну а кто другой смог бы наслать стаю диких птиц?) за помощь.

Он подбежал к лисице и долго осматривал её. Нет никаких ран, даже царапин, шкура целехонька. Если в неё и стреляли, то промахнулись.

Мысль озарила Диму, и он поднял пистолет, взвесил на руке. Легкий какой-то, почти невесомый. Направил в воздух и нажал на спусковой крючок. Выстрела не прозвучало, зато в дуле зажегся крошечный огонек. Пистолет оказался обычной зажигалкой.

Почему же лисица корчилась в муках, а теперь и вовсе лежала точно бездыханная?

— Ася, немедленно проснись, — потребовал Дима жестко. — Тебя не могли ранить, слышишь? Тебе это причудилось или ещё что. Пистолет — муляж.

Он не был уверен, что уговоры помогут, но лисица с трудом оторвала голову от земли. Тряхнула головой, отгоняя что-то. Дыхание её выровнялось, но взгляд был замутнен, как у того рабочего, который напал на Диму в припадке безумия. Грудь тяжело вздымалась. Лисица посмотрела с узнаванием, прямо в глаза, не моргая. Подалась вперед и... вцепилась Диме в лодыжку. Зубы сомкнулись, брызнула кровь, пропитывая штанину.

Дима отпихнул лисицу — легонько, чтобы не причинить ей вреда — и схватился за прокушенную ногу.

— Да что с тобой происходит?! — выругался он, пока лисица жадно облизывала окровавленную морду.

Дима не подозревал, что Ася перестала быть собой. Что злое в ней возвысилось над добрым. Зверь. И инстинкты у неё звериные. Лисицу манил аромат крови, сочащейся из прокушенной лодыжки.

Не подозревал Дима и того, что отрезвил её голос, недоуменный и даже обиженный.

Его голос.

Лисица встряхнулась и побежала, будто и не стонала минуту назад от беспомощности. Дима погнался за ней, но споткнулся на кочке и рухнул на колени. Рыжая точка мелькнула среди сосен и пропала.

Дима боялся за Асю, но понимал: ему никогда не отыскать её в чаще. Как иголка в стогу сена, только лисица в многокилометровом лесу. Пусть она очухается, тогда и поведает о своем приступе бешенства.

Кровь остановилась, и Дима, прихрамывая, двинулся к дому. Сейчас он хотел только отмыться и перевязать немеющую лодыжку. Но у самой калитки его нагнал отчим.

— Дмитрий! — Отчим подошел так близко, что кончики носов почти соприкоснулись. — Мне плевать, где ты пропадал всю ночь, но тебе это с рук не сойдет. Живо. Домой. Извиняться перед матерью.

— Я туда и шел, — привычно буркнул Дима.

Но Андрей Вадимович схватил его за грудки и силой потащил к крыльцу.

— Специально измываешься над ней? Мать места себе не находит, а ты с девицами какими-нибудь разгуливаешь, да? Никаких тебе больше гулянок, слышишь?

Дима скинул с себя тяжелую руку и нарочито показушно смахнул с плеча невидимую пылинку, стирая касание отчима.

— Слышу.

Отчим занес руку как для пощечины, но вовремя одернул себя.

— Иди извиняться, — приказал сквозь зубы. — И да. Отныне ты под домашним арестом. Телефон я у тебя конфискую. О работе договорюсь повторно, и если ты хоть раз прогуляешь — выгоню куда подальше. Нечего матери жизнь травить, она у неё и без тебя несладкая.

Дима порывался ответить что-нибудь грубое, но навстречу уже бежала заплаканная и такая несчастная мама, что ему стало невероятно стыдно за свое поведение. Он молча обнял её и, вынув из кармана телефон, кинул его в сторону отчима. Промахнулся. Мобильный упал на мощенную камнем дорожку стеклом вниз.

...Когда Дима, поддерживая мать под локоток, скрылся в доме, Андрей Вадимович поднял телефон — экран треснул с левого края — и глянул на заставку. Русоволосая девушка на фоне заходящего солнца смотрела, чуть сощурившись. Улыбчивая.

Андрей Вадимович покачал головой и пробубнил, ни к кому не обращаясь:

— Придумают себе проблем во имя любви и сами же страдают от них.

В том, что пасынок свихнулся исключительно на любовной почве, Андрей Вадимович не сомневался. Дима и раньше принимал любое замечание в штыки, но ограничивался едкими замечаниями по поводу и без. Побеги — это точно побочная реакция любовной горячки.

Андрей Вадимович не желал пасынку зла. Напротив, он всегда старался стать для него настоящим отцом: суровым, но справедливым. Таким, на которого можно равняться; который способен вырастить из мальчика мужчину. Учил тому, что проверил на себе. Не повышал голоса и не ставил ультиматумы, пока не осознал простую истину: Дима понимает исключительно грубую силу. «Сделай, как будет время» для него равносильно «Можешь не делать этого вообще». Отчиму пришлось перестраиваться. Он и наказывать бы не стал (все-таки семнадцатилетний парень, не ребенок уже), но Дима перешел всякие границы.

Поживет без телефона и друзей, займется физическим трудом. Глядишь, придет понимание ответственности.