Глава 19
Глава 19
- Я еду в Лондон, - сказала Мэдлин.
Фрэнсин изумленно воззрилась на нее поверх планшета.
- Зачем?
- Мне... э-э... надо кое-чем заняться, - ответила Мэдлин, широко раскрыв глаза. - Речь идет об имуществе Джонатана, о его завещании и... и...
- Ты врешь. Я всегда могу определить, когда ты врешь. Никто не может иметь такой невинный вид, как у тебя сейчас.
- Да ладно тебе. - Мэдлин плюхнулась на стул напротив сестры, и невинное выражение на ее лице сменилось хмурым. - У меня, знаешь ли, все-таки есть своя собственная жизнь!
- Ты имеешь в виду, что тебе стало скучно, ты нашла себе нового кавалера и через пару месяцев сообщишь мне, что снова выскочила замуж?
Мэдлин надулась.
- Ладно. Если хочешь знать, мне надо выбраться из этого дома. Мне осточертело просматривать старые судебные протоколы, касающиеся людей, с которыми мне совершенно не хочется знакомиться. И да, мне скучно, и да, у меня нет кавалера. Кавалер есть только у тебя!
- У меня его нет.
- А как же Тодд Констейбл?
- У нас с ним было только одно свидание, а это вряд ли может считаться... В общем, это мало что значит. - Фрэнсин не хотелось думать о Тодде Констейбле. Все три дня, прошедшие после их свидания - а она их считала, - она всячески избегала его. Ей показалось, что их свидание прошло хорошо, но Фрэнсин была в этом далеко не уверена, и конечно же не стала бы спрашивать об этом Констейбла; а если б спросила и оказалось, что оно действительно прошло хорошо, то что с того? И что потом? Избегать его было куда проще; к тому же, если честно, с тех пор она не видела его вообще. Возможно, Тодд тоже ее избегал, поскольку она слышала на лестнице его тяжелые шаги только поздней ночью, долгое время спустя после того, как она ложилась.
Мэдлин картинно закатила глаза.
- Послушай, мне просто нужен перерыв. Мне нужен свет, нужны люди и... и духи́, и ужин в ресторане, в котором подают небольшие порции. Мне необходима передышка. Здесь царит удушающая атмосфера, и мне надо выбраться отсюда!
- Тогда поезжай, - холодно проронила Фрэнсин и, повернувшись к планшету, принялась так неистово возить мышью по столу, что курсор впал в бешенство, а потом куда-то пропал.
Мэдлин в нерешительности замерла в дверях. Фрэнсин так и не посмотрела на нее: нет, она не станет облегчать сестре задачу. Наконец Мэдлин вздохнула, затем ее шаги донеслись из вестибюля, послышались на лестнице, и сердце Фрэнсин наполнилось обидой на сестру из-за того, что та хотела уехать.
...Это произошло неделю назад, и с тех пор Мэдлин так ни разу и не связалась с ней. Разумеется, Фрэнсин сожалела, что ссорилась с сестрой, - она всегда об этом жалела. Ее не удивляло, что от Мэдлин нет вестей - это было похоже на сестру. Та всегда сбегала, когда жизнь становилась слишком трудной.
И с каждым днем дом все сильнее давил на Фрэнсин, сжимал ее в своих шепчущих стенах. Он наполнял ее тревогой, обманывал зрение, действовал на органы восприятия. Она ловила себя на том, что колеблется перед тем, как завернуть за угол или быстро повернуть голову, заметив какое-то движение. Обнаруживала, что то или иное окно открыто, хотя она точно помнила, что закрыла его, и внезапно находила в кухне или в вестибюле всякие мелкие вещи, которых не видела несколько лет и которые она туда не клала. Но все это были пустяки по сравнению со свежими синяками, которые Фрэнсин обнаруживала у себя каждое утро, когда просыпалась.
Постоянное и острое осознание всего этого изматывало ее, и она отвлекалась от него, ходя в Колтхаус, чтобы проведать мисс Кэвендиш, или погружалась в старые судебные дела, пока ее мозги не становились похожими на пудинг и не переставали соображать. Она старалась не смотреть на пустой стул, стоящий напротив нее за обеденным столом на кухне, потому что, по правде сказать, ей недоставало сестры, недоставало чувства товарищества, нарождавшегося между ними, пока они пытались решить проблему с преследующим их призраком отца.
Погода ухудшилась. Всю неделю в доме выл ветер, словно мстительная фурия. При каждом его порыве Фрэнсин вздрагивала в испуге, но затем обнаруживала, что от него просто-напросто открылось окно. Она продолжала думать, что это ярость Джорджа Туэйта, пока ветер не стих и не полил дождь. Сад превратился в вязкое месиво, и в вестибюле и верхних комнатах стали часто появляться следы грязных ботинок.
Шел вечер субботы. Когда Фрэнсин поднялась на второй этаж, было уже поздно. Ей не хотелось признаваться перед собой, что она ждет возвращения Констейбла.
В ее спальне было холодно и темно. Окно оказалось открыто, и воздух дрожал от ощущения того, что рядом кто-то есть.
Фрэнсин включила свет.
- Кто здесь? - прошептала она.
Не было ни колыхания штор, ни скрипа двери, ни шороха под плинтусами, который Фрэнсин много лет списывала на мышей, пока до нее не дошло, что это еще один способ, с помощью которого с ней общается Бри.
- Кто здесь? - повторила она громким голосом, не вяжущимся с дрожью в ее руках. - Бри? Это ты?
Окно захлопнулось с такой силой, что сотряслась вся стена. Затем оно распахнулось снова, и по комнате пронесся холодный ветер и унесся в ночь.
Фрэнсин следила за ним глазами, расширившимися от страха. Затем с усилием сглотнула, расправила плечи. Она никому и ничему не позволит выгнать себя из своей собственной спальни!
Фрэнсин прошла в ванную, быстро приняла душ, с неподобающей поспешностью шмыгнула к выключателю, выключила потолочный светильник и, плюхнувшись в кровать, натянула одеяло до подбородка. В тусклом свете ночника она стала смотреть на тени на противоположной стене, жалея, что не закрыла окно. Двор, на который оно выходило, обдувал ветер, трепля шторы, и пляшущие тени начали принимать карикатурные человеческие формы.
Зажмурив глаза, Фрэнсин сосредоточилась на том, чтобы положить конец пляске теней в своем сознании. Достаточно и того, что она живет в доме, полном привидений, и не хватало еще, чтобы ей чудились ужасы, когда она смотрит на какие-то там тени.
Сон к ней все не шел, и Фрэнсин, вздохнув, протянула руку к «Хроникам», которые лежали на прикроватной тумбочке, пока она тратила большую часть времени, просматривая старые судебные дела. На худой конец, это скучное чтение убаюкает ее и поможет ей заснуть.
В надежде, что Бри где-то рядом и может слышать ее, Фрэнсин откашлялась и прочла вслух:
- «В 1564 году Ричард Туэйт взял в жены Джоан Лонгригг и за два года произвел двух дочерей. Ричард был истовым католиком, и его все больше и больше беспокоили ограничительные меры, направленные против его конфессии...» - Фрэнсин замолчала, держа палец на слове «конфессии», и, щурясь, обвела комнату глазами. Вот оно, опять. Чуть слышное царапанье.
- Бри? - прошептала она.
Не последовало ни шелеста штор, ни стуков, которые бы показали, что маленький призрак находится здесь, в комнате. Царапанье стихло... Затем послышалось снова.
Чувствуя, как по спине у нее бегают мурашки, Фрэнсин продолжила читать, еще громче, почти выкрикивая слова, чтобы перекрыть ужасное царапанье.
- «После восстания на севере в 1569 году жизнь для католиков становилась все тяжелее. Хотя Ричард Туэйт не принимал прямого участия в мятеже, имеются свидетельства, что он пожертвовал существенную сумму на...»
Шли часы, и Фрэнсин по-прежнему продолжала выкрикивать детали католического восстания на севере Англии, а когда она замолкала, чтобы перевести дыхание, в комнате по-прежнему слышалось все то же царапанье.
- «В 1571 году Ричард Туэйт доставил в Туэйт-мэнор священника-иезуита, некоего Томаса Бекета, дабы его дети могли продолжить свое религиозное образование. По мере того как его семья росла, увеличивались и размеры Туэйт-мэнор. Ричард пристроил к фасаду по башне справа и слева, а также добавил третий этаж, в котором обустроил библиотеку для своей жены Джоан, любившей читать религиозную литературу».
Сев и выпрямившись, Фрэнсин продолжала громко читать, почти не осознавая смысла выкрикиваемых ею слов и радуясь тому, что ее постояльцы в восточном крыле не могут ее слышать, пока время не перевалило за полночь и ночь не стала глухой и безотрадной.
Царапанье продолжалось.
- «Поскольку, будучи католиками, Туэйты отказывались посещать англиканские богослужения, за это на них накладывали огромные штрафы! - вопила она. - И, когда действия подручных королевы Елизаветы по розыску католических священников стали еще более изощренными и жестокими, по заказу Ричарда в Туэйт-мэнор была сооружена тайная комната, чтобы его семья могла скрытно продолжать посещать мессу...»
Когда до Фрэнсин дошел смысл этих слов, она перечитала их, взволнованно бегая глазами по строчкам, написанным убористым почерком.
- Тайник для католического священника, - прошептала она, затем потрясенно ахнула, перевернув страницу и обнаружив на ней план расположения этой тайной комнаты. Мысли ее неслись вскачь; Фрэнсин подняла голову, почти не замечая опасного царапанья. Как она могла не знать, что в Туэйт-мэнор есть тайное убежище, в котором прятали священника?
Захлопнув том - торопливо и без своей обычной осторожности, - Фрэнсин вскочила с кровати и вышла в безмолвный коридор. Он был тускло освещен несколькими бра, которые Фрэнсин всегда оставляла включенными на ночь, когда у нее бывали постояльцы.
Она торопливо преодолела участки тени в промежутках между бра, затем, перешагивая через ступеньки, спустилась в кромешную тьму вестибюля. Открыв расположенный под лестницей стенной шкаф, нащупала шнур выключателя и включила свет.
Стенной шкаф был крошечным, площадью менее чем в квадратный метр, с деревянными панелями на стенах, такими же, как в вестибюле.
Протиснувшись внутрь, Фрэнсин затворила за собой дверь и открыла «Хроники», хотя двигаться в этом тесном пространстве было нелегко.
Внимательно изучив план тайника для католического священника, к которому прилагались подробные указания, объясняющие, как он открывается, она осмотрела стенной шкаф. Тот показался ей слишком маленьким, чтобы таить в себе какие-то секреты. Положив том на пол, Фрэнсин принялась осматривать стенные панели. Они были в идеальном состоянии, на них не виднелось ни единой трещины, а ведь их установили несколько столетий назад... Она начала ощупывать их. И едва не пропустила чуть заметные углубления на последней панели. Вставив в них кончики пальцев, с силой двинула рукой влево... и изумленно вскрикнула, когда вся задняя стена с громким скрежетом сдвинулась в сторону и исчезла в отверстии, подняв облако вековой пыли.
- Вот это да! - выдохнула Фрэнсин и закашлялась от пыли. Сама не своя от предвкушения, она взяла мощный фонарь, который держала в этом стенном шкафу, не имея желания отправиться в недра Туэйт-мэнор в полной темноте.
Луч фонаря осветил семь узких пыльных деревянных ступенек, идущих вниз. Надо же, они все это время находились под той самой лестницей, по которой она поднималась и спускалась каждый день всю свою жизнь! Внизу была видна комната.
* * *
Фрэнсин ступила на верхнюю ступеньку и, полусогнувшись, неловко спустилась по узкой лесенке. Вокруг нее поднималась пыль, скопившаяся здесь за пятьсот лет; она кружилась и плясала в свете фонаря, создавая фигуры там, где никаким фигурам быть не полагалось.
Быстро обведя крошечную комнатку лучом, Фрэнсин увидела, что она совершенно пуста. Никакого убранства, никаких украшений. Эта комната предназначалась только для одного - прятаться.
Дыхание Фрэнсин казалось громким в безмолвии, окутывающем ее словно саван. Это было безмолвие, пронизывающее до мозга костей, такое чистое, что было слышно, как в углу паук плетет свою паутину. И отовсюду - и в то же время ниоткуда - слышался то ли шепот, то ли шорох: сухой, затхлый и отдающий склепом. Фрэнсин охватил первобытный страх. Она поспешно повернулась, взмахнула фонарем и едва не упала, взметнув пыль, которая облаком повисла в застоявшемся воздухе.
Мало-помалу пыль осела и образовала фигуру маленькой девочки с двумя косами и пальцем, поднесенным к губам. И послышалось едва различимое тссс.
- Бри! Ты напугала меня до полусмерти, - вскричала Фрэнсин, прижав руку к груди, в которой бешено колотилось ее сердце. - Мне мнились призраки католических священников, запертых здесь. - Она еще раз обвела тайник светом фонаря. - Прочитав об этом убежище, я подумала... - Попыталась улыбнуться, но глаза ее были полны слез. - Я подумала, что здесь могут находиться наши сестры.
В тайной комнате послышался едва различимый всхлип, затем щеки Фрэнсин легко, словно крылышки мотылька, коснулась волна тепла и полетела наверх, в сторону проема в стене.
- Нет! Подожди! Пожалуйста, не уходи, - вскричала Фрэнсин и бросилась бежать вслед за Бри, выйдя из стенного шкафа как раз тогда, когда маленький призрак исчез на лестнице.
Вслед за ним Фрэнсин взбежала на третий этаж. Из библиотеки, находящейся в западной башне, доносился звук, похожий на биение крыльев птицы, оказавшейся в закрытой комнате. Фрэнсин кинулась туда; ее босые ноги оставляли следы в пыли, которая скопилась здесь за много лет, поскольку она редко приходила сюда.
Она остановилась на пороге, чтобы включить свет.
Престарелая люстра осветила мягким светом переплетенные в кожу тома в книжных шкафах, заполнивших круглую комнату от пола до потолка.
- Бри, - тихо позвала Фрэнсин.
В спертом воздухе послышался горестный всхлип, и в тусклом свете призрак Бри начал метаться туда-сюда, касаясь то корешков книг, то пола, а затем опасно раскачал люстру на старых цепях, распугивая пауков, так что они пустились бежать со своих паутин.
- Бри! Что ты делаешь? Что тебя так расстроило?
Что-то легко-легко коснулось щеки Фрэнсин, затем она ощутила тепло в изгибе между ее шеей и плечом, как будто Бри прижалась к этому месту головой.
- Что ты пытаешься сказать мне, Бри? - прошептала она, не решаясь шевельнуться, чтобы не разволновать маленького призрака еще больше.
Послышалось царапанье.
Боязливо повернув голову, Фрэнсин оглянулась и посмотрела на длинную галерею, увешанную портретами ее предков. К одной стене галереи были прислонены деревянные брусья и доски, приготовленные для ремонта часовой башни.
Царапанье стало тише, превратившись в чуть слышное недовольное бормотание.
- Это Он, Бри? - шепотом спросила Фрэнсин, чувствуя, как по ее затылку бегают мурашки.
До ее слуха донесся едва слышный стон, затем тепло Бри покинуло изгиб между ее плечом и шеей и понеслось в сторону парадной двери.
Фрэнсин бросилась бежать за ней, глядя на стены, которые бормотали и шептали, затем сбежала по лестнице, перешагивая через ступеньки, не желая выпускать Бри из вида. Вестибюль по-прежнему был погружен в кромешную тьму, когда Бри вылетела наружу через парадную дверь.
Сдернув с вешалки свое пальто, Фрэнсин открыла дверь и вышла.
Снаружи было темно - и оттого, что стояла ночь, и оттого, что небо было затянуто пеленой туч, отбрасывающих на сад теснящие друг друга тени. Бри бежала впереди, похожая на отблеск луны в безлунную ночь.
- Бри! - позвала Фрэнсин, отчаянно пытаясь не потерять ее из виду. Затем ее шаг замедлился, когда маленький призрак исчез на кладбище. Окружающие его деревья походили на неясные тени, корявые, неподвижные и чего-то ждущие.
Фрэнсин приблизилась к кладбищу с опаской. Но ее любовь к Бри пересилила ее страх. Ободренная тем, что Бри не исчезла в лесу Лоунхау, она открыла заскрипевшую калитку и двинулась вдоль рядов могил. Ступая беззвучно, чтобы не вспугнуть Бри, прошла мимо могил Туэйтов, живших и умерших в Викторианскую эпоху, усыпанных яркими цветами, символизирующими память, любовь и печаль, и вклинившейся в их ряд безымянной могилы, вопящей о ненависти, которую Бри облетела, прежде чем понестись прочь. Фрэнсин миновала наклонившееся тисовое дерево, осеняющее захоронения Туэйтов наиболее ранней эпохи. Тут могильные камни, в отличие от надгробий, относящихся к более поздним векам, были скромны; их покрывал мох, и надписи на них были выщерблены.
Фрэнсин остановилась рядом с Бри, походящей сейчас на неподвижную тень среди других теней и застывшую перед своей собственной могилой. Находящаяся рядом могила Монтгомери была одета веселым покровом из фиолетовых крокусов.
- Мне так жаль, Бри, - прошептала Фрэнсин, не зная, что еще можно сказать, как вести себя перед лицом печали, пропитавшей воздух между ними. Душа Бри застряла на земле, став призраком, который и боялся, и жаждал того, что ждет его в потустороннем мире.
Есть очень много причин, по которым душа может остаться в этом мире: долг, который надо оплатить, мщение, чувство вины. Но Фрэнсин не могла себе представить, какие такие неоконченные дела с живыми могут быть у Бри, и ей совсем не хотелось это узнать, ибо ей была невыносима мысль о том, что придется жить без Бри.
Другое дело Джордж Туэйт. Его душа тоже застряла на земле; она пропитывала стены дома Фрэнсин, словно какая-то гадкая болезнь. Когда он умер, случилось нечто, привязавшее его к этому миру. Что же это такое: неоплаченный долг, жажда мщения или чувство вины? А может, что-то другое? Ей необходимо выяснить, что именно держит его здесь, что ему нужно, чтобы обрести покой.
Полная решимости узнать, что же произошло с Джорджем Туэйтом, Фрэнсин вздохнула, когда до нее дошло, что Бри уже нет рядом. Она окинула кладбище взглядом, но сестра исчезла.
Ей показалось, что нависшее над ней дерево придвинулось ближе, когда она опустилась на корточки, чтобы выполоть сорняки с двух маленьких могилок; затем ее взгляд переместился на склонившийся над ними кизил.
Она всхлипнула, когда в ее сознании вдруг всплыло воспоминание о матери.
Медленно встав, чтобы резкое движение не сбило воспоминание, Фрэнсин отошла от могил своих брата и сестры. Мать, копающая землю лопатой... Ночью на кладбище.
У Фрэнсин вырвался стон, когда она подумала о том, как мама копала могилы для своих детей. Копала совсем одна, в полном одиночестве.
Но, кажется, что-то тут было не так, что-то искажено. Фрэнсин вышла с кладбища и повернулась к нему, остановившись на перекопанной лужайке.
Да, что-то тут точно было не так. Она помнила, как мама стояла на коленях, опустив голову; ее плечи содрогались от ужасного горя. Фрэнсин охватило чувство вины, как будто она тайно подглядывает за проявлениями горя, за которыми ей никак не положено наблюдать, и делает это в таком месте, где ей никак не полагается быть.
Через полвека после трагедии Фрэнсин стояла, неотрывно глядя на кладбище, которого боялась всю свою жизнь. Она глядела на него, пока тьма на востоке не тронулась, уступая место свету.