Глава 21. Обсессии
— Это ещё кто? — шикнул Кейден, обратившись к Тоску.
— Моя прекраснейшая спутница. Шарлотта, — то, как Тоск промурлыкал, при этом поедая взглядом стоящую рядом с ним рыжеволосую бестию, возбудило тошнотворный рефлекс. Но я сумел сдержать порывы и не подать вида, как всё это раздражало.
Тем более Шарлотта не виновата, что наш друг падок на все мимо проходящие юбки.
— Что-то ещё хочешь сказать? — сменив милость на гнев, процедил итальянец.
— Ты ведь знаешь, что у меня всегда есть, что сказать.
— Шарлотта, детка, закрой ушки на минуту.
Хихикнув, она послушно накрыла голову по обе стороны ладонями, кажется, не понимая, что происходит. А произошло вот что. В самый разгар бала-маскарада, устроенного Борелли, Тоск пожаловал с девушкой, по одному виду которой стало понятно, к какому именно рабочему классу она принадлежала. С вывернутыми сиськами наружу Шарлотта поедала глазами не только своего спутника, но и всех остальных богатеньких старпёров, прибывших сюда. Она словно охотилась. И даже не собиралась скрывать того, как жадно искала себе нового покровителя.
— Ну чё тебе? — прорычал Тоск.
— Мы договаривались, что шлюх ты выгуливаешь в любых других местах. За пределами наших бизнес-встреч! — Кейден редко выходил из себя, но у Тоска был талант. Мне ли не знать?
— Бизнес-встреча? Умоляю! — пренебрежительно отмахнулся он. — Посмотри на него, — его указательный палец оказался у моего лица. — Весь вечер с вытянутой шеей стоит. Ставлю сто баксов, что ищет кого-то. Явно не поболтать, а трах...
— Варежку захлопни, умник, — бесстрастным, холодным голосом оборвал друга и даже смотреть на него не стал.
Да, я стоял с вытянутой шеей. И всё-таки Тоск ошибался. Потому что одна гусеничка, которую я искал в толпе, сказала, что придёт. Хоть это и изначально было плохой идеей. Для её собственной безопасности. Однако раз она решила, значит, нужно убедиться, что у неё не будет никаких проблем.
— Не мне осуждать совершенно нормальное желание людей потрахаться... — на этом моменте Тоска прервал Кей.
— Да уж, точно не тебе. Если ты веришь, что таким образом можно что‑то доказать отцу, то это лишь подтверждает, что ты — редкостный идиот.
Я бросил взгляд на Тоска, зная, что тема отца всегда задевала его за живое. Это его слабое место. И если кто-либо из нас опускался до кровожадного уровня, то непременно припоминал Тоску о его корнях и его наследии. Он сразу становился другим. И даже сейчас я заметил, как глаза его, которые не скрывала маскарадная бордовая маска, потемнели.
— Шарлотта, дорогая. — Руки итальянца опустились на худосочные плечи рыжеволосой девушки. Он убрал ладони от ушей и, наклонившись, ласково начал шептать: — Пойдём-ка подальше от этих снобов. Выпьем, повеселимся и поговорим о нашей будущей с тобой семье.
Они ушли, но оставили после себя шлейф гнева, секса и мести. Кейден был вне себя.
— С отцом ты перегнул, — тихо резюмировал я, продолжая выискивать светлую макушку среди пёстрых нарядов гостей в стиле венецианского карнавала и сдержанных смокингов обслуживающего персонала.
— А он привёл шлюху. Мы квиты.
— Вот скажи: ты бы успокоился, приведи Шарлотта с собой подружку для тебя? — уголки моих губ приподнялись.
— Да пошёл ты!
И тогда я остался один. Кейден ушёл прочь, чуть ли не оставляя после себя огненные следы.
«Я всё продумала. Увидимся.»
Она должна быть тут. Двинувшись по периметру, я обогнул просторную гостиную, при этом осторожно вглядываясь в лица гостей. Хотя в какой-то степени это было абсолютно бессмысленно. Ведь я не знал, как выглядит гусеничка. Я не знал о ней толком почти ничего. Только то, что ей пятнадцать... Или... Сколько прошло с нашей встречи?
Вспоминая прошлую осень, я продолжал медленно двигаться вдоль гостиной, вертя головой, как умалишённый, потерявшийся идиот. Столько блондинок, но ни одной с золотистым оттенком. Таким, каким обладала она. Оглядывая платиновые макушки, я не находил ту самую. С начала вечера прошло уже два часа. И, скорее всего, раз она так и не появилась, значит, возникли какие-то трудности. Что-то помешало ей.
— Шампанское? — проплывающая мимо официантка в строгом смокинге выставила вперёд поднос с несколькими бокалами.
— Нет, спасибо, — быстро отвернувшись, я бросил взгляд в коридор, где проплывало несколько девушек в пышных платьях и изысканных керамических масках на лицах.
— Шампанское очень-очень вкусное.
Удивлённый тем, что официантка всё ещё находилась рядом и не ушла прочь, услышав очевидный отказ, я неохотно повернул голову и, приготовившись к холодной грубости, наконец нашёл золотые волосы, которые искал весь вечер. В отличие от прошлого раза, сейчас они были собраны в низкий, непримечательный пучок, прилизаны и стиснуты.
— Знаю, прикид странный, — шёпотом проговорила она, опуская голову и увлекая моё внимание за собой.
— Чёрный тебе идёт.
Приталенный строгий смокинг выдавал в ней скорее женщину, чем подростка. Гусеничка оказалась больше похожа на изящную бабочку. Подняв обратно голову, она будто бы впервые по-настоящему посмотрела на меня. Своими кристально-голубыми глазами без вкраплений, с чёрной каймой и длинющими ресницами. Всего лица я, к сожалению, не видел. Только глаза. Остальное скрывала белая неприступная маска. Такая же, как у всего персонала, которые тенью скользили между слишком важными гостями.
— Тебе тоже.
Оказавшись отражением меня самого, она быстрым взором пробежалась по моему чёрному костюму, чёрной маске и чёрным туфлям.
— Хотя выглядит траурно, — добавила гусеница, а затем протиснула между нами поднос с шампанским. — Мне нужно идти, иначе другие официанты поймут, что я не из их числа. Бери.
Бокалы задрожали, когда поднос ткнулся в мою грудь. Среди тонких, стеклянных ножек лежала сложенная вдвое бумажка.
— Уверены, что не хотите угоститься шампанским? — с напором предложила в третий раз.
— Кажется, хочу.
Вместе с бокалом с серебряного подноса я стянул и записку. Наверняка там следующий ход. Поддавшись желанию прочесть, я обнаружил, что гусеничка растворилась в толпе. Бесследно. Скоропостижно. При этом оставив после себя чувство лёгкого неудовлетворения.
«На нашем месте через пять минут».
Упустив момент, когда мы успели обзавестись нашим местом, я спрятал записку во внутреннем кармане пиджака и направился в сторону библиотеки. Мимо проплывали гости, отовсюду то и дело доносилась итальянская речь. Я замер.
Наше место.
Это не библиотека.
Я развернулся и пошёл прочь от скопления людей. Мимо кухни с копошащимися поварами, помощниками и официантами. Мимо охраны. Мимо всех. К месту, которое она прозвала нашим. Место встречи. Туда, где она была гусеницей, а я — человеком, у которого шумные вечеринки вызывали отвращение. Удивительно, как она стремительно превращалась в бабочку, а я оставался всё тем же человеком, ненавидящим празднества.
Беседка в саду заднего двора — отныне я знал, какое наше место. В первую нашу встречу трава была покрыта уже не первыми листьями янтарных цветов. Однако сегодня тут оказалось прибрано, чисто и опрятно. Гусеничка сидела в беседке, уютно устроившись на скамье. Лицо всё также было спрятано под маской. Свою я тоже оставил и пока снимать не торопился.
Поднявшись на первую ступеньку, я обратил глаза к небольшому столику. На ней нас ожидала шахматная доска. Самая обыкновенная. С похожей я когда-то таскался на занятия, проходившие после уроков в школе.
— Решила довести партию до конца? — Рука потянулась к внутреннему карману, и я почти вытащил сигареты, пока сознание, редко бывающее совестливым, не напомнило, что не стоит подавать плохой пример девочке-подростку.
— Я умираю, как хочу закончить её, — в её словах слышалась улыбка, несмотря на то что она всё-таки шутила над смертью.
По тому, что она была укутана в клетчатый плед, было понятно, что к этой встрече она подготовилась.
Подойдя к единственному стулу, я занял своё место. На шахматной доске фигуры уже были расставлены по тем позициям, которые я хранил в своих воспоминаниях.
— Самая долгая игра в моей жизни, — признался ей.
А затем, приглядевшись к резным фигуркам, я, кажется, понял, что ошибался насчёт их обыкновенности. Шляпки привычных мне фигур были изменены. На каждой оказалась вырезана роза. Тонкие лепестки из светло-карамельного дерева смотрелись эффектно и необычно. Я поднял королеву белых, решив поближе рассмотреть, и приятно удивился ювелирной работе. Фигурку обхватывали изящные лианы светло-коричневого цвета с крошечными листьями. Поверхность отполирована. А в каждом штрихе читалась утончённость и кропотливость мастера.
— Сама сделала и купила?
— Подарили.
Уверен, это дорогой подарок. Да и смотрелся он очень эффектно. Я вернул королеву на её клетку и вновь посмотрел на гусеничку.
— Я успела обдумать ход игры. Прикинуть свои шансы на победу... — она опустила голову и, кажется, посмотрела на доску. — Сейчас вероятность того, что я всё-таки одержу над тобой победу, примерно процентов тридцать пять. Ты и центр контролируешь, и инициативу игры навязываешь. — К моему удивлению, она очень хорошо читала игру. И даже была права в подсчёте вероятностей. Но озвученные лавры я не мог пока принять. Победу нужно сначала одержать. — Хотя я всё ещё могу выиграть.
— Можешь попытаться, — безразлично пожав плечами, я откинулся на спинку стула. — Но поддаваться я не буду.
— Я и не просила, — разгорячившись, вспыхнула она. — Может, лучше обсудим выигрыш?
Я улыбнулся. Ну конечно! Она тешила надежду, что выиграет меня, и теперь собиралась подсластить будущую победу.
— Ну давай поторгуемся. Чего ты хочешь? — вернувшись к изучению фигурок, я взял своего короля с позиции короткой рокировки и медленно начал крутить между пальцев.
— Выиграю — снимешь маску и ответишь на десять моих вопросов. Любых, — по тому, как быстро она тараторила, стало понятно, что к этой встрече она не то, что подготовилась, она всё-всё спланировала. И условия сочинила, и плед принесла, и доску подарочную вытащила в беседку.
Кажется, это западня.
— Договорились? — с нажимом произнесла девушка.
Точно западня.
— Договорились.
В целом я не видел смысла скрывать личность, раз она жила в доме. Учесть, какими гостями Эдмондо были, в анонимности не осталось смысла. В сравнении с грехами других, мои — это цветочки.
— Но, если проиграешь ты, я заберу шахматы в виде сувенира выигранной партии.
— Без проблем, — с лёгкостью согласилась она — так, словно подарок ей совсем не дорог. Или же она просто не сомневалась в своем поражении. — Ходи.
Первым делом я вернул короля на его последнюю позицию, а затем, склонившись над доской, окинул поле взглядом. Да, всё-таки в подсчёте своих шансов на победу она была близка к правде. Да и я знал, как победить.
Схлестнувшись в очередной схватке за поле и фигурки, мы не оставили за столиком места веселью и ребячеству. Выдохнув сомнения, я сделал первый шаг. В ход пошёл слон. На g5. Я не щадил её фигуры и положение. И продолжал давить, заставляя гусеницу обороняться. Но, кажется, она придерживалась девиза «Лучшая защита — это нападение». Признаться, мне это очень нравилось.
Переместив слона, она с неким удовольствием съела моего коня, продвигаясь вперёд и подбираясь в самый центр моей расстановки. Захваченного коня она положила по левому краю доски.
— Без боя не сдамся, — как бы предупредила меня и указала развёрнутой ладонью на доску, призывая не медлить со следующим ходом. Всё это время мы обходились без часов.
— Я на это и рассчитывал.
За смерть своего коня я отплатил тем, что съел её отважного слона. Мне нужно было вытеснить её со своего поля и забрать обратно контроль для свободных манёвров. Она кивнула, приняла потерю и потянулась вперёд. Рука замерла над фигурами, но она не коснулась ни одной.
К моему удивлению, маленький гроссмейстер каким-то образом зеркалила все мои ходы. Специально или нет, я не понимал. Но какова вероятность, что мы мыслили похоже и любили использовать одинаковые тактики? Никогда не ноль.
Стараясь выдворить моего слона со своих владений, она сделала наступательный шаг пешкой вперёд. И по этому флангу мне пришлось отступить.
Гусеничка довольно хмыкнула, выпрямила спину и обратила ко мне свои красивые голубые глаза. За этим выражением и языком тела пряталась агрессия.
— У тебя напористый стиль игры, — произнёс я ещё до того, как она сделала свой следующий шаг.
— Только напористость может раскрыть потенциал.
— Мой или твой?
Она наклонила голову вбок, словно взвешивая и принимая решение, нужно ли выдавать мне настоящий ответ.
— Наш вместе. Ты умеешь управлять хаосом?
Переведя пешку в наступление, она сместила её на g5 и посмотрела на меня исподлобья взглядом, полным провокаций. Да уж. Это не только искусная западня, но и дерзкий вызов. Однако я нисколько не врал, когда говорил, что поддаваться не собираюсь. Поэтому за дерзкий вызов ей сразу же пришлось поплатиться потерей ещё одной фигуры — пешки.
— Ауч, — простонала недовольно она и уже более неохотно забрала моего наглого коня.
Кажется, ей стало понятно, к чему шла игра. Если захочет действительно победить, нужно сначала придумать стратегию, которую я не пойму и не раскушу, как орешек, а затем попробовать её претворить в жизнь. Только так, и никак иначе.
Скорее всего, ей был понятен мой следующий ход. И он будет куда менее приятный, чем этот. Ведь он нацелен на короля. Капкан скоро захлопнется, и ей никуда не деться.
Срез чёрной пешки разворачивал первую настоящую угрозу. Наклёвывался мат. Слабоватый и неокончательный. Об это знал я. Это видела гусеничка. Так что ей не оставалось ничего, кроме как защищаться.
— Тоже решил играть агрессивно, — недовольно озвучила и, подперев подбородок, склонилась над доской.
— Решил обуздать хаос. Ведь это то, что ты делаешь? Ради раскрытия потенциала? — без обидняков передёрнул и вернул ей её же слова. — Ну чего ты?
Поддавшись вперёд, я повторил её позу — подпёр подбородок рукой, склонился над столом и фигурами, словно пытаясь посмотреть на поле её глазами. Кристально-голубыми.
— Тут один ход, если ты не хочешь проиграть сейчас.
— Я не проиграю.
Жадно схватив короля, она передвинула его вперёд и отвела огонь. Словно крошечные крейсеры, наши фигуры сходились в море, обменивались пушечными выстрелами и разводили штурвалы по разные стороны для следующей атаки. Более жестокой и необычайно кровавой. Но к её сожалению, в чёрно-белых водах деревянной доски я уже спрятал несколько смертоносных подводных лодок. Одна скрывалась в безобидной пешке.
В ответ она сначала испепелила меня взглядом, заставив широко улыбнуться, а затем коснулась фигуры. Но я не сразу опустил глаза, чтобы посмотреть, как она уворачивается от моих ударов. Нет. Я впитал её милый гнев, находя его очаровательным. Таким, каким не обладал ни один мой оппонент. Обычно, они фырчали и молча негодовали, но гусеничка передо мной была экспрессивной. Чувствую, к концу игры от этих прелестных фигурок не останется ничего. А парочка из них даже грозит оказаться в моих глазницах.
Развернув своего ферзя в защиту, она почти перестала дышать. Смотрела на поле и, не отрываясь, ждала мой следующий ход. Словно это игра не на десять вопросов и шахматный набор, а на жизнь. И к несчастью для маленького, но очень талантливого гроссмейстера, атака и покушение на эти симпатичные шахматы только набирали оборота.
Я толкнул линию фронта. Её кулак сжался. Гусеничка не говорила ничего. Она занималась угрозами, тут и там открывающимися на карте. А я, притаившись, наблюдал.
Её следующий ход — твёрдая оборона.
Мой — необходимая жертва. Я преподношу королю чёрных своего слона на блюдечке и при этом отвожу прицел от других своих фигур, забирая последние намёки на свободу гусенички среди белых и чёрных клеток.
Она отводит короля назад. Прячет подальше самую уязвимую фигуру поля.
Я берусь за самую сильную — ферзя — и перемещаю его глубоко в поле на h5.
И следующий её ход меня уже нисколько не удивляет. Загоняя себя в угол и преподнося мне ладью на блюдечке. Так звучит клич победы. И так выглядят поступки испуганного человека. Ноль рационализма. Слишком много паники. Хотя нужно отдать ей должное: она не из робкого и уж точно не из трусливого десятка. Готова сражаться до конца.
— Может, оценишь свои шансы сейчас? — я не мог скрыть улыбки в голосе, параллельно прикидывая, как буду уносить шахматную доску отсюда — осторожно и незаметно. Зато пополню свою коллекцию.
Она метнула в меня острый взгляд. И несмотря на колкость, голубизна её глаз до сих пор завораживала. Бойкий солдат.
— Не думала, что ты настолько хорош, — она подчеркнула слово «настолько» недовольным тоном и попыталась вернуться к изучению поля. Хваталась за игру. Потрясающе. Не собиралась уступать мне. Трогательно.
— Примерно три процента. И то, если только я допущу ошибку, — без всякого смакования добавил. — Как думаешь, это потому, что у тебя не было возможности узнать, на какой свет светофора я пересекаю дорогу?
— Дай угадаю, ты ездишь на ламборгини? — гусеничка, превратившись не в бабочку, а в осу-убийцу, отбрила меня точным замечанием. — Следишь за питанием, имеешь степень по психологии, которая позволяет тебе читать людей, как открытые книги, но при этом помогает скрыть свою собственную психопатию?
— Предпочитаю ауди.
На остаток прозвучавшей провокации я отвечать не собирался.
Честно, мне очень хотелось посмотреть на её попытки выкрутиться из сложившейся на шахматном поле ситуации. Но нас отвлёк шум, очень похожий на помехи рации. И он доносился откуда-то из-под пледа моей оппонентки.
Она дёрнулась, но отключить рацию вовремя не успела. Голоса третьих лишних заполнили тишину в беседке:
— Чайка не в комнате. Повторяю. Чайка не в комнате, — на прозвучавший мужской бас с заметным восточным акцентом девушка закатила глаза.
Отбросив плед в сторону, она взяла рацию в руки и оборвала ответ второго охранника на половине:
— Мне нужно доложить об этом Арм...
— Между прочим, чайка — очень обидное кодовое имя! — недовольно фыркнула, обращаясь больше к рации и охранникам, которые не могли её слышать, а затем, обратив потяжелевший взгляд ко мне, торопливо решила объясниться: — Доска твоя. И моё восхищение — тоже.
Над раскинувшимися по всему полю фигурками она протянула свою небольшую ладонь, как требовал того этикет. Отголоски моего прошлого, когда учитель твердил, что манеры — важная часть игры, ворвались в этот вечер. Рукопожатие до партии и после. И я отвык от этого. Быть вежливым с оппонентом.
Я сжал её тонкие пальцы в своей ладони, а затем удивился тому, как быстро она хотела со всем этим покончить. Гусеничка буквально вскочила, вырвала свою руку из моей и, по всей видимости, собралась покинуть вечер, как золушка, оставив после себя не хрустальную туфельку, а шахматную доску. Нужно понимать, современная экранизация.
А затем золушка двадцать первого века, перепрыгнув через несколько ступенек разом, умчалась прочь. Туда, откуда я вошёл сюда. В странноватом смокинге официантки она сливалась с тёмной лесистой местностью на фоне. Перед тем, как войти внутрь, светловолосая спрятала рацию за пазуху и на прощанье помахала мне. Точнее она поиграла пальцами в воздухе и, я уверен, с улыбкой, скрылась в доме.
Разобравшись с разрухой на шахматном поле боя, я закрыл доску, щёлкнул замком и, понимая, что войти с заработанным потом и кровью приобретением будет хреновой идеей, припрятал её под беседкой. Там нашлось небольшое отверстие, дело до которого навряд ли кому-то будет. Что делать с пледом, я не знал, поэтому решил точно так же, как и моя оппонентка, смыться с места преступления. Хотя как такового преступления мы сегодня не совершили. Только если в доме Эдмондо не были запрещены игры в шахматы, колкости между собеседниками и отсутствие всяких манер. До такой степени, что мы с гусеничкой до сих пор толком не познакомились.
Как там обычно это происходит?
Поздороваться. Представиться. Улыбнуться. И насладиться компанией друг друга.
Мы с самого начала пошли по другой дорожке.
Поздоровались. Обменялись сексистскими высказываниями. Решили устроить соревнование. И плевать хотели на принятые обществом манеры.
Вернувшись в дом, я поправил маску на лице, застегнул пиджак и, переведя дыхание, сделал самый непринужденный вид, на который был способен. Хотя, между прочим, ничего плохого я не делал. Никого не убил. И даже не покалечил. Чтобы сейчас делать вид, будто я сама невинность.
В одной из гостиных, куда я в аккурат вошёл, подтянув у мимо проходящего официанта с подноса бокал, Кейден нашёл меня взглядом. Поймал. Выхватил. И как-то недовольно смерил глазами. Он находился в окружении местных предпринимателей и инвесторов, которых Эдмондо успел прибрать к рукам. К слову, кого тут только не было. Куда взгляд не брось, знаменитости, политики, бизнесмены, банкиры, финансисты, чиновники, капитаны, журналисты, модельеры и дипломаты. Его влияние распространялось на все сфера не только Нью-Йорка, но и всего штата. Так что укоризненный взгляд Кейдена имел место быть. Ведь я променял возможность наращивания наших связей и укрепления небольшой власти, которую мы откусили у местных группировок, на партию в шахматы.
Да, об этом лучше никому не знать...
Смывшись из гостиной так же быстро, как оказался в ней, я пошёл по коридору дальше. Не в силах сфокусироваться на чём-то серьёзном, я зачем-то продолжил выискивать блондинистую макушку среди гостей. И войдя в очередную, заполненную «важными» людьми, гостиную, остановился, чтобы изучить местность.
Внезапно вечер стал скучным. Он превратился в очередной приём Эдмондо, которыми я до отвращения был сыт.
А затем откуда-то издалека, точнее из другой комнаты поместья, донеслась музыка, не совсем подходящая под местный саундтрек. Вместо привычной музыки, которую я бы отнёс к категории «включать только в лифте», моего уха коснулся грубоватый голос Леди Гаги.
Смена настроения?
Или долгожданная смена диджея?
Воспользовавшись заминкой непонимающих гостей, я направился на слух, кажется, догадываясь, откуда доносилась музыка. Бильярдный зал. Там Эдмондо предпочитал курить сигары, слушать музыку на своём дорогущем проигрывателе пластинок и вести светские беседы.
И так как я бывал частым приглашённым лицом на эти беседы, с уверенностью могу сказать, Леди Гагу он не слушал.
Двойные двери были открыты настежь. Знакомая песня из давно выпущенного альбома Гаги гремела, снося басы в динамиках. А на зелёном бильярдном столе босиком всё в том же смокинге и с маской на лице гусеничка, охваченная вихрем собственного безумия, решила устроить танцевальный джем. Вскинув руки над головой, она управляла своим собственным хаосом, исходящий откуда-то изнутри. И ей было очень весело. Как никому на этой вечеринке. Как, впрочем, и мне. Потому что все мы были закованы собственными предубеждениями и тем, какую репутацию уже выстроили и которую уничтожить так просто и глупо не могли.
— Аниматоров что ли наняли? — смешливый голос Тоска раздался позади. — Или это... как его называют... — он щёлкал пальцами, наверняка пытаясь родить что-то смешное. — А! Флешмоб! Это флешмоб?
Маленький гроссмейстер собрала внимание всех гостей, кто смог протиснуться в бильярдную или наблюдать из коридора. Они вопросительно переглядывались, но не находили ответов в глазах друг друга.
Хаотично перебирая ногами, главный объект шоу скакала по бильярдному столу. Она подняла руки к макушке и сложила их так, что теперь они напоминали ушки, а затем, ещё более активно пританцовывая под Леди Гагу, выдавала всю энергию.
— Кто это, интересно, — не скрывая своего любопытства, мой друг справа сложил руки под грудью. — Мне кажется, я её тут раньше не видел. Одета, как официантка. Не?
— Вроде как.
Голубые глаза, мелькнувшие в небольших отверстиях в маске, мазнули по мне и заискрились настоящим весельем. Похоже было, будто она устраивала диверсию. Срывала праздник нам, но создавала его себе.
— Разойдитесь, — появившиеся охранники распихивали гостей, отбросив в сторону вежливость и учтивость. — Освободите проход!
Они пришли по её душу. И что-то во мне взволновалось, я даже сделал шаг вперёд, чтобы их остановить, а затем вспомнил, где именно находился. В другом дверном проёме по правую сторону стоял Эдмондо. Его лицо не источало эмоций. Впрочем, его лицо всегда было таким. Но по тому, насколько плотно были сжаты губы, а голова слегка наклонена вниз, я знал, что он пребывал в бешенстве от устроенного зрелища.
Один из охранников разом выдернул все провода из розетки. Гостиную окутала гробовая тишина. Тоск было хотел хлопнуть в ладоши, но я его остановил, положив руку на предплечье.
Гусеничка, обведя взглядом толпу, стояла спиной к Эдмондо и, кажется, догадывалась, на кого устремлены взоры гостей. Внимание, принадлежавшее ей, нагло украли. И по всей видимости, чтобы забрать то, что по праву принадлежало ей, она глубоко наклонилась в глубоком реверансе. Находясь под высоким потолком, она была похожа на диско-шар, и наши взгляды, как лучи прожекторы, делали её самым главным объектом комнаты. Она светилась, хоть и выглядела разбитой. Охрана окружила стол. Один полоумный даже попытался залезть. Но девушка, вытянув руку, остановила его на полпути.
— Сама спущусь.
Однако, когда она всё-таки послушно спрыгнула и оказалась на полу среди гостей, охранники подхватили её под локти и, распихивая зевак в стороны, направились к двери. К той, где, словно статуя, стоял Эдмондо. Услужливый пёс Армандо стоял позади, разочарованно покачивая головой. Он не скрывал своего недовольства. Я вспомнил их разговор в коридоре, и как она плюнула в него жвачкой.
Не знаю, кем приходилась их экономка, мать гусенички, но прощали они ей, кажется, многое. Хотя насчёт «прощали» я всё-таки погорячился. Холодный взгляд седовласого Эдмондо Борелли пригвоздили гусеничку к полу. Он не сказал и слова, но этого, по всей видимости, ей хватило, чтобы осознать масштабы своего следующего наказания.
***
Пятьдесят четыре дня назад
Сквозь до скрипа натертых витражных окон на деревянный пол изящно опускались разноцветные огонёчки. Моё внимание приковывали огненно-оранжевые, больше всего напоминающие языки пламени. Только они отвлекали меня от ощущения, что атмосфера в чердачном помещении была похожа на атмосферу во время расстрела.
К некоему удивлению, осыпавшаяся штукатурка на стенах и пыльные балки над головой не портили всеобщий антураж комнаты. У стены рядом с окном стояла узкая для того, чтобы быть двуспальной, кровать, застеленная тонким бежевым покрывалом. Над изголовьем висела икона, что в целом неудивительно для этого места. В дверном проёме вновь показался пресвитер Джордж. Он, будто бы проверяя, все ли здесь живы, приходил каждые десять минут с безмолвной проверкой.
И даже не знаю, чья безопасность его волновала больше: моя или сидящей за мольбертом девушки. Потому что я чувствовал, что вот-вот помру. От гнетущего молчания. От ощущения собственной никчёмности. Да даже от окружающих, давящих со всех сторон стен церкви, в конце концов. Словно одержимый демонами, я в любой момент мог вспыхнуть, как спичка.
Пресвитер, встретившись здесь с одной и той же картиной раз за разом, — мы молча таращимся кто куда, — решил вмешаться.
— Ну вот, Лавиния. Очень красиво получается. — Одетый в чёрную рубашку с коротким рукавом и коловратку, он подошёл ближе к полотну, на котором раз за разом Лавиния рисовала один и тот же пейзаж.
Откуда я это знал?
Повернув голову к стене позади себя, я с отвращением прошёлся беглым взглядом по полотнам с не меняющимся годами пейзажем. Всё те же деревья. Всё тот же замок Кардиффа, проглядывающийся на фоне лесистой местности. Один его вид напоминал, почему я не возвращался в родные края много лет.
— Но мне кажется, не хватает солнца. Может, добавишь лучей? — словно эксперт в пейзажах, он просил добавить больше позитива в один из самых мрачных моментов пережитых нами дней. — Или можешь оставить так, как есть. Это ведь твоё произведение.
Напрягшаяся Лавиния замерла, не отрывая глаз от зелени на картине. Интересно, каким взглядом она смотрела на свои полотна? Теми, о которых всё наше детство говорила мама? Открытыми и готовыми критически взглянуть на своё творение.
— Уверен, твоему брату оно тоже очень нравится, — Джордж обратил ко мне карие глаза, как бы приглашая в их натянутый диалог. Но я чувствовал себя третьим лишним и, честно признаться, уже не помнил, зачем изначально сюда приехал.
Привёз Лавинии подарок, но она оставила его без внимания. И даже тогда, когда я, решив не утаивать и лишив подарка эффекта сюрприза, сказал, что раздобыл ей лучшие кисточки, она демонстративно продолжила рисовать своими покоцанными и с непослушным ворсом.
— Да, мне нравится, как подобраны цвета, — качнув головой, я изобразил самую доброжелательную улыбку, на которую только было способно моё лицо.
— Прайс всегда был талантливее меня и не упускал возможности сказать, как хреново я выбираю палитру, — не поворачиваясь, Лавиния прищурилась и склонилась ближе к полотну. — И как плохо работаю с тенями, и как неправильно выбираю расположение объектов композиции.
— Это академические основы, — напомнил ей я, — но в конечном счете, сам художник и только художник выбирает, что ему рисовать.
Не знаю, получилось ли у меня сгладить ситуацию, но Лавиния, плотно сжав челюсти, макнула кисточку в один из коричневых оттенков, чтобы продолжить работу над крошечными деталями. А я снова стал лишь фоновым звуком.
— Куда мне тягаться с тем, кто подделывает Рубенса и Вермеера? — ответив так, словно ударив наотмашь, Лавиния переворачивала диалог и направляла его в знакомое русло. Годы шли, а мы, похожие на статуи из льда, оставались на одном и том же месте.
Её попытка вернуть меня в прошлое была похожа на лассо, которым ловят диких скакунов и лишают свободы раз и навсегда. Я вновь попался и оказался откинут в прошлое. Ну сколько можно?
— Джордж, а вы знали, что любовь моего брата к искусству подделывания началась с попытки найти идеальные оттиски, с которых печатают деньги в Банке Англии? За эту задачку он принялся сразу после того, как выкрал подлинные штемпели из Королевского монетного двора. А потом... — она перевела серо-голубые глаза на меня, мазнула с лёгким отвращением и вновь обратилась к пресвитеру. — Прайс решил, что печатание денег для профанов. Но себя-то он за такого никогда не держал. Поэтому замахнулся на ступень повыше и решил посоревноваться с великими художниками. Сколько поддельных Рембрандтов ты продал до того, как переехал в Штаты? Пять штук?
Шесть. Но это не столько важно сейчас. Важно то, что Лавиния решила устроить мне взбучку. Как делала каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате.
— Лав, не начинай... — зажав между указательным и большим пальцами переносицу, я устало прикрыл глаза и наклонил голову вперёд.
— Значит, больше. — Довольная тем, что задела меня, Лавиния хмыкнула и продолжила: — Так что, наверное, я должна гордиться тем, что мой брат настолько талантлив, что даже эксперты с трудом отличают оригиналы от его превосходных подделок.
Джордж тяжело вздохнул, наверняка уже пожалев о том, что вообще вмешался в нашу очаровательную семейную драму.
— Или дай-ка угадаю, — протянула она с очевидной придирчивостью и презрением ко мне, — та агент, которая приходила ко мне последней, оказалась в состоянии найти твой почти невидимый почерк в мазках и выборе палитры?
Как только Джен Гриффин стала главным объектом нашей беседы, я открыл глаза и посмотрел на сестру исподлобья. Она сразу дёрнула подбородком, ловко сообразив, что к чему.
— Глупо было верить в свою неуловимость, — выплеснула на меня очередной ушат ненависти.
— Ну если бы моя сестра не оставляла послания копам, то агенту Гриффин не пришлось бы платить за догадливость, — парировал я холодным тоном.
— Ты натворил столько дел, Прайс, что я уже даже не уверена, что мы сможем всё это исправить.
Ну вот! Дошли. Мы дошли до любимейшей темы моей сестры. Искупление. Исправление. И путь истинный.
— Я так полагаю, меня тюрьма должна исправить? — усмехнулся в ответ.
— Тебя? — закатив глаза, Лавиния отложила кисточку в сторону. Она повернулась ко мне всем корпусом, откинулась боком на спинку стула и заговорила с большей серьезностью: — Папа говорил, что грешника исправит только могила. Так ведь, пресвитер?
— Не совсем... — хмуро протянул Джордж, стоя поодаль и наблюдая за нами непонимающим взглядом.
— Хотя не все грехи можно отмолить, Прайс.
— Ну значит, в аду меня ждёт джакузи. Как думаешь, Рембрандт тоже там отдыхает?
Беспечность в вопросе веры всегда вводила мою сестру в ступор, а затем в неистовый гнев. Она сразу же вспыхнула, как ведьма, вошедшая в церковь.
— Последи за языком, Прайс. Ты в храме Божьем, — осадил меня Джордж.
— Просто мой брат — реалист. Он понимает, что обманщику, вору и убийце в одном флаконе не место среди безгрешных людей, — подытожила Лавиния и развернулась обратно к мольберту с видом раненой лани. Занавес.
Семейная драма подошла к титрам. В роли главного злодея, как обычно, я.
— Он поступился заповедями, поступился моральными принципами и поступился воспитанием наших родителей.
На первые две вещи мне было глубоко плевать, но, когда она упомянула родителей, я понял, что не смогу продолжить этот разговор. Не тогда, когда мы заговорили о них.
Встав с железного, скрипучего стула, я провёл ладонью по губам и ещё раз, напоследок, бросил взгляд на сестру. Как скульптурное изваяние, она, вытянувшись, не шевелилась и смотрела только на своё полотно.
— Позвони, как тебе наскучат стены церкви, и ты захочешь вернуться в дурку, — обменявшись любезностями, мы закончили этот разговор. Я перевёл глаза на пресвитера. — Джордж.
Мне хотелось пулей выскочить из этого затхлого чердака, где моей сестре нравилось до безумия. Но бежать я не собирался. Направился к выходу, при этом стараясь на смотреть на груду одинаковых картин у стены. Они, как никогда, раздражали.
Позади послышался тяжёлый вздох Джорджа, когда мы вышли к бетонной лестнице. Под ногами вибрировал орган. Воздух был пропитан ладаном и воском свечей.
— Если ты снова собираешься подносить деньги в качестве пожертвования, то лучше не надо. Я не возьму, — с каменной непреклонностью оповестил он меня в коридоре.
— Нет, я не это хотел обсудить... — проведя рукой по волосам, я не был совсем уверен, что Джордж подходил на роль слушателя.
Правильно прочитав моё замешательство и неуверенность, Джордж положил свою руку мне на плечо, а затем совершенно другим тоном произнёс:
— Тебя что-то тревожит?
Кажется, на моём лице шла большая бегущая строка, раз даже пресвитер церкви читал меня, как открытую книгу.
— Лавинию можно понять. Она расстроена, поэтому и злиться. Знаю, что это не очевидно, но только из-за любви мы так остро реагируем на поступки наших родных.
— Джордж, неужели ты думаешь мы с Лавинией впервые обсуждаем мою работу? — устало перевёл дыхание.
В коридор вышла женщина с покрытой платком головой, кивнула Джорджу, а со мной поделилась тёплой улыбкой. Переждав несколько мгновений, мы вновь с пресвитером остались наедине. И только тогда я продолжил:
— Мне известна её воинственная позиция.
— Тогда я совершенно не понимаю, зачем ты пришёл, раз знал о том, что разговор вы с сестрой не построите. Не понимаю, Прайс, — не сводя с меня хмурых глаз, пресвитер лишь делал вид, что не понимал.
Как все психологи, священнослужители тоже предпочитали проговаривать очевидные умозаключения вслух.
— Джордж, она — моя сестра, и я её люблю, даже если она никогда не будет на моей стороне.
То, каким теплым стал его взгляд, и выдало изначальную задумку Джорджа. Он что, в самом деле думал, будто я не люблю свою сестру?
— Удивляешься тому, что я всё ещё человечен, несмотря на всё?
Под «всё» я подразумевал то, что лишь вкратце описала Лавиния. Воровство, мошенничество и даже убийства. Она не знала многого, поэтому считала, будто это пик моих грехов. Но с них только начинался послужной список, благодаря которому мне ещё предстояло покрутиться с чертями в одном котле.
— Так, что ты хотел обсудить? — не ответив на мой вопрос, пресвитер, кажется, очень хотел услышать, что именно крутилось у меня на уме.
Я сжал челюсти, выжидающе посмотрел в карие глаза Джорджа и ещё раз хорошенько прикинул, насколько сильно хочу делиться своими опасениями с ним. Голова уже несколько дней пухла от сомнений и незнания, как поступить. Точнее, я знал, как могу поступить, ну а если ещё точнее — знал, как поступил бы в сотне случаев из ста. Просто нужно было поступить правильно. И совета, как именно это сделать, никто из моего окружения дать не мог. Моральный компас всех моих знакомых был сбит либо с рождения, либо в процессе взросления. Мой — не исключение.
Так что войдя в главные двери церкви и встретившись глазами с пресвитером Джорджем, я оказался охвачен бесконечными «а что если...?»
Что если служитель церкви в силах положить конец всем моим сомнениям?
Что если только на его компас я мог положиться?
Что если от него зависел мой путь дальше?
— Прайс?
Единственный вариант, при котором наш разговор не выйдет наружу и не станет достоянием врагов, был:
— Кажется, пора мне исповедаться, отец.
Ни один пресвитер не нарушит таинство исповеди. Поэтому всё, что я скажу на ней, останется строго между нами. Джордж чтил устои и правила, поэтому в нём я мог не сомневаться.
— Я знал, что этот момент настанет, Прайс, — в его голос проскользнула гордость, будто я сделал свои первые детские шаги и вскоре собирался перейти на бег.
Расстраивать его мне не хотелось. Это одноразовая акция, и возвращаться к вере я не собирался. Достаточно того, что родители отдали меня в церковно-приходскую школу, хотя не то чтобы я искал связь с Богом.
Так что я оставил без ответа его надежду и молча последовал за Джорджем вниз по лестнице. Покинув коридор, отведённый для священнослужителей, мы сразу попали в главный зал. Прихожане, больше похожие на бесшумных теней, возносили глаза и мольбы к иконам. Центр источника ладана и воска моментально отозвался болью где-то глубоко под черепной коробкой.
Приблизившись к одной из исповедальных будок, я замер на одно короткое мгновение.
Неужели действительно жизнь подвела меня к этому?
К тому, что я собирался признаться в грехе?
Ха, список будет бесконечный. И скорее кто-то из нас Джорджем умрёт от обезвоживания, чем я закончу перечислять все-все прегрешения перед Богом.
Он скрылся за дверью с одной стороны, пока приоткрытая вторая — с другой — приглашала войти и сделать это.
— Будет весело, — пробурчал себе под нос и только после шагнул внутрь.
Клаустрофобии у меня никогда не было, но тут всё-таки оказалось неприлично тесно. Нас с Джорджем разделяла сетчатая перегородка из дерева. В анонимности мы не нуждался, поэтому, как и в прошлый раз пребывания здесь, я поспешно опустил её вниз.
— Принято соблюдать правила, Прайс, — Джордж положил руку на перегородку, но свою я не убрал, поэтому он не мог поднять её обратно.
— Мне так удобнее, — усевшись на тесную и неудобную скамью, я немного поелозил, привыкая к габаритам. Пока не понял, что это невозможно.
Плевать.
— Ну раз удобно, — протянул в ответ пресвитер и убрал руки на колени.
Я видел, что он чувствовал себя скованно. Усмехнувшись, я не стал говорить вслух, что перегородка скорее нужна ему, а не мне.
А затем он громко, будто бы даже показательно, прочистил горло и искоса посмотрел на меня.
— Я знаю, что ты христианин, Прайс. Ты исповедовался раньше?
Ну конечно! Правила!
— Благословите, отец, — с улыбкой и не отводя глаз от серьезного лица Джорджа, я начал исповедь так, как положено, — ибо я согрешил.
— Посерьёзней, Прайс, — по-отечески отозвался он. — С чего бы ты хотел начать?
Решив не превращать происходящее в полнейший каламбур, я вернулся к вежливости и почтительности.
— Мы с тобой давно знакомы, и ты знаешь... Я многое совершил. Ничем из того, конечно же, не горжусь и знаю, что поплачусь за совершенное. Неважно, при жизни или после. Но... — опустив глаза в пол, на мгновение я потерялся среди событий прошлого и настоящего.
И эта потерянность открыла в груди какую-то пустоту. Будто чего-то не хватало — целого куска моего тела или... души. Меня передёрнуло от этого противного ощущения, и я продолжил, молча благодаря Джорджа, что он подождал, когда я разрожусь:
— Иногда от навязчивых мыслей слишком тяжело избавиться.
Прочистив горло, он тихо спросил:
— Эти мысли — они хорошие или плохие?
Я решил оставить колкости за пределами исповедальни, поэтому честно ответил:
— Думаю, плохие.
— Ты не уверен? — правильно расслышал те самые сомнения в моём голосе. Они-то меня и мучили всю дорогу.
— Как бы так выразиться, — нахмурившись, я провёл рукой по лицу, смахивая невидимую маску, чтобы стало легче говорить и при этом быть честным. — Я сильно зациклен.
— На плохих мыслях?
— На человеке, — мрачно произнёс то, в чём пока никому не признавался.
Джордж бросил на меня короткий взгляд, а затем вновь отвёл глаза, вперив их в деревянную стенку перед собой. Я сделал то же самое, совсем чуточку пожалев, что перегородка нас всё-таки не разделяла.
Умеренно-спокойным голосом пресвитер задал следующий вопрос:
— Это как-то связано с твоим... бизнесом?
— В какой-то степени, да. — Я кивнул головой, но не дал ему возможности что-либо сказать или задать очередной вопрос, выводящий меня на чистую воду. Я продолжил: — Хотя нет. Полностью связан. И обычно с такими людьми я быстро расправлялся. Но в этот раз я не тороплюсь. Точнее, правильно было бы сказать, что я не хочу расправляться с ней.
— С ней? Это женщина? — странно, но Джордж сильно удивился.
Должно ли это задеть меня?
— Да, это девушка, Джордж, — подавив желание закатить глаза, я лишь подчеркнул голосом, что не стоит тут удивляться. — И да, часть меня твердит, что её нужно убить как можно скорее, а часть меня этого очень сильно не хочет. Знаю, ты скажешь, что убивать людей — грех. Не секрет. Но ещё и не секрет, что я вроде как переступил эту черту, поэтому в списках святых себя искать не буду.
— Прайс, — предупредительно он оборвал мои около богохульные фразочки.
— Я всё это к тому, что преданность делу твердит поступить так, как я поступал десятки раз — отнять жизнь, избавиться от головной боли и жить себе дальше, а нечто другое твердит не делать этого. И всё происходящее до жути меня бесит, — в конце я недовольно цокнул и, откинув голову назад, громко стукнул по деревяшке затылком.
— Хорошо. Давай сфокусируемся на том, почему ты не хочешь... убивать её, — по натянутому тону голоса и небольшой паузе я понял, что Джордж приложил все усилия, чтобы сказать это спокойно. — Что тебя останавливает?
— Не знаю. — Я пожал плечами и, подняв взор к потолку, в своих воспоминания обратился к Джен Гриффин и в целом к её... существу. — Харизма?
— От убийства тебя останавливает харизма?
Усмехнувшись от того, как это прозвучало с уст пресвитера — непонимающе и комично, — я ответил:
— Нет, не харизма... — ещё раз цокнул и продолжил: — Наверное, проблема в её силе духа, из-за которого она больше похожа на бойца. Пусть и за справедливое дело, пусть и против меня, но... Не знаю. Понимаешь, Джордж, она вдохновляет.
— Как муза? — всё так же непонимающе отозвался он.
— Как атмосфера соперничества. Как человек, на которого ты смотришь и думаешь: «Вот таким я хочу быть!».
— Она заставляет тебя меняться? — с некой надеждой в голосе переспросил он.
— Нет, Джордж. Дела не в этом. И вообще забудь о праведном пути, когда мы говорим обо мне. Я имел в виду, что с ней интересно. Как жизнь с чувством неизвестности. Словно я нахожусь в свободном падении и лечу в никуда. Мне непонятно, как она себя поведёт или что скажет. Она непредсказуема. А это то, чего мне не хватает в людях. Не хватает ощущения, что они думают своей головой и думают при этом очень-очень хорошо.
Джордж ничего не ответил. Наверное, он не понимал, о чём я говорю. На самом деле это не его вина. Я сам не мог разобраться в своих мыслях. Что уж говорить о человеке, который сутками не слышит этот голос внутри своей черепной коробки!
— Считаешь, что если убьешь её, то другого такого человека больше не найдёшь? — впервые Джордж посмотрел на меня. Я почувствовал его взгляд на своей щеке, продолжая при этом смотреть в потолок.
— Однажды я встретил такого человека. И наша дружба ничем хорошим не закончилась.
То, как Джордж сразу начал перекрещиваться и роптать себе молитву под нос, вынудило меня добавить:
— Ради всего святого, Джордж. Я не убивал того человека. Это сделал не я, — отмахнулся от него. — Но тогда я впервые чётко для себя решил: любая привязанность равносильна смерти. Поэтому я скорее думаю не о том, чтобы убить...
Джен.
Я почти сказал вслух: «Джен».
— ...её. А о том, чтобы исчезнуть из её жизни и никогда в ней не появляться.
— Подожди... не понял... — сжав переносицу двумя пальцами, Джордж наклонился вперёд и выдал такое странное выражение лица, что на мгновение я подумал, будто его голова сейчас взорвётся. — То есть ты говорил метафорично о желании убить? Имея в виду, что она — кем бы она не была — должна умереть, на самом деле ты имел в виду, что смерть наступит тогда, когда ты с ней, кхм, подружишься?
— Да-а-а-а... Исповеди не твоё.
— Из-за одного плохого эпизода в прошлом, Прайс, нельзя закрываться от людей навсегда. Нельзя лишать себя доверия, дружбы, семьи и любви.
— Моя жизнь в целом — антоним этим понятиям. — Я искоса бросил многозначительный взгляд на пресвитера. — А её жизнь другая. Она... светлая и наполненная чем-то будничным. Тем, чего моя лишена уже многие года.
— Возможно, она — опять же, кем бы она не была — способна вернуть твоей жизни будничность? — предположил Джордж, сам при этом неуверенный в том, о чём сейчас болтал.
Конечно, если бы он знал, что Джен вроде как гоняется и охотится за мной, то мнение его бы поменялось.
— Возможно, стоит дать шанс и подружиться с ней, хотя я не совсем уверен, что мы говорим о дружбе, — смущенно добавил он, чем сильно рассмешил меня.
Я улыбнулся и посмотрел на якобы невозмутимого пресвитера в его смешной чёрной рубашке и со сложенными на коленях руками.
— Ты всем такие исповеди проводишь? Весь пунцовый и смущенный, — продолжил посмеиваться над ним.
— Я не смущен, Прайс.
— К тебе когда-нибудь приходили проститутки и раскаивались в своём блудном поведении?
Кончики его ушей вспыхнули почти моментально. Я рассмеялся ещё громче.
— Исповеди остаются строго между священником и...
— Проституткой, я понял, — перебил его, поднимая руки перед собой, как бы сдаваясь и не наседая на священность самой сути исповеди.
— Есть ещё, в чём ты бы хотел исповедаться? — Джордж держал лицо невозмутимым, хотя я был уверен, что в нём сейчас горит огонь гнева.
— Думаю, с тебя достаточно. В кабинке так душно, что ты аж весь покраснел. Нам пора на свежий воздух.
Под его недовольный шёпот я открыл дверь и наконец вылез наружу. Джордж особо не торопился, наверняка приводя себя в чувства. Прям как после исповеди с проститутками. Я же ещё раз посмотрел в сторону лестнице, вверх по которой скрывалась новое пристанище Лавинии. В следующий раз я хорошо подумаю, прежде чем приходить сюда на семейную встречу.
Пробираясь мимо скамеек и стремящихся к алтарю прихожан, я вытащил из кармана джинс телефон. Парочка сообщений успело насыпаться, пока я пребывал в доме, очищающем от нечисти. Но, к сожалению, у нечисти был мой номер. Пролистав несколько вниз, я наткнулся на те, что значились от Вала.
Первое:
«Код: красный! Код: кроваво-красный!»
Второе:
«Она знает. Кажется, Джен-мать-её-глупая-стажёрка-Гриффин обо всём догадалась».
Третье:
«Тебя что, уже повязали?».
Четвёртое:
«То есть твоё имя всплыло в ФБР, а ты решил помолиться Богу? Я что-то не знаю? Молитвы спасают от тюрьмы?».
Пролистнув следующий диалог, я наткнулся на короткое сообщение, больше похожее на закинутую в озеро удочку:
«Ты не против встретиться?»
С сигаретой между зубов, полуденным солнцем над головой, шумом Нью-Йорка вокруг и с ощущением, что пресвитер дал мне самый хреновый совет на свете, я написал:
«Зарезервирую для нас столик. Сегодня в семь».
Подписывайся на мой телеграм-канал: https://t.me/vasha_vikusha