Голубой огонь [18+]

Я пытаюсь забыть, но больше вспоминаю....

Аманда

Я влетела в холл здания, задыхаясь от рыданий и собственного бессилия. Зрение застилали слезы, а в ушах всё еще стоял глухой звук ударов.
— Помогите! Охрана! — закричала я, бросаясь к стойке. — Там на улице человеку плохо! Скорее!
— Где именно? Что случилось? — Мужчина в форме мгновенно выскочил из-за стола, его голос звучал по-военному резко.
— Там... за дверями... на него напали! — Я махнула рукой в сторону выхода.
Мы выбежали на ночной воздух. Эдмонд всё так же лежал на асфальте, бесформенной грудой в своем дорогом костюме. В свете фонарей кровь казалась черной, она заливала его лицо, пачкала рубашку.
— Черт, — выругался охранник, приседая рядом с ним. — Вызываю скорую и полицию.
Я опустилась на колени прямо в пыль, боясь коснуться Эдмонда. Его дыхание было тяжелым, с хрипом.
— Аманда... — его губы едва шевелились, выталкивая мое имя вместе со сгустками крови.
— Тише, не пытайся говорить, — прошептала я, чувствуя, как меня начинает трясти. — Пожалуйста, просто молчи.
Он выглядел пугающе. Хуже, чем после той первой драки. Дэвид не просто побил его — он целенаправленно его уничтожал, вкладывая в каждый удар всю свою накопленную ярость. «Зачем, Дэвид? — билась в голове единственная мысль. Зачем ты превратил себя в то, чего я так боялась?»
Каждое пятно крови на асфальте теперь казалось мне приговором нашему будущему.
— Что с ним произошло? — резко спросила медсестра, быстро накладывая фиксирующую повязку, пока санитары готовили носилки. Она подняла на меня строгий, испытующий взгляд. — Это было нападение? Вы видели преступника?
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я видела всё. Я видела зверя, который это сделал. Но прежде чем я успела произнести что-то Эдмонд судорожно вздохнул и схватил медсестру за край халата.
— На нас... на нас напали, — его голос был едва различимым хрипом, он буквально выплевывал слова вместе с кровью. — Было... темно. Мы не... не видели... кто это был.
Я замерла, пораженная этой ложью. Я смотрела на его изуродованное лицо и не понимала: почему? Почему он снова выгораживает его. Из благородства или из страха, что Дэвид придет закончить начатое?
В порыве смешанных чувств — облегчения, вины и немого вопроса — я накрыла его ладонь своей и крепко сжала ее. Это был не жест любви, это был знак признательности.
Эдмонд только что подарил Дэвиду свободу, а мне — шанс не сойти с ума от осознания, что из-за меня человек, которого я люблю, снова окажется за решеткой.
— Да, — севшим голосом подтвердила я, избегая взгляда врача. — Было слишком темно. Мы ничего не разглядели.

В палате пахло стерильностью и железом. Эдмонд лежал под капельницей, его лицо в свете ламп казалось восковым.
— Вам сказочно повезло, молодой человек, — доктор устало вздохнул, изучая рентгеновские снимки. — При такой силе ударов отделаться сломанным носом, легким сотрясением и одним треснувшим ребром — это почти чудо. В прошлый раз было серьезнее.
Врач вышел, оставив нас в удушливой тишине. Опять. Дежавю, от которого хотелось кричать. Те же стены, те же травмы, тот же виновник.
— Эдмонд, я должна позвонить твоим родителям, — я коснулась края его кровати, не смея смотреть ему в глаза.
— Хорошо... — он с трудом сглотнул. — Только не говори им правду. Не называй имя Дэвида.
Я резко подняла голову.
— Почему? Почему ты его защищаешь? Он чуть не убил тебя, Эдмонд. Снова.
— Он ведь дорог тебе, — просто ответил он, и в его голосе не было злобы, только бесконечная усталость.
Я опустила глаза, чувствуя, как стыд обжигает лицо.
— Я делаю это ради тебя, Аманда, — он осторожно нашел мою руку своей, его пальцы были холодными. — Ты мне действительно дорога. Черт, я, кажется, по-настоящему влюбился в тебя. Даже сейчас, когда всё болит, я рад, что ты здесь.
Он попытался улыбнуться, но тут же поморщился от боли.
— Эдмонд... я не могу... — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Нет, не отвечай. Пожалуйста, — он мягко перебил меня. — Я не хочу давить на тебя, особенно сейчас. Но Аманда... этот человек... он не для тебя. Он разрушает всё, к чему прикасается. Он зверь, а тебе нужно что-то более... человечное.
Я молчала, глядя на мерный ритм капельницы. Его слова падали в душу тяжелыми камнями. Он предлагал мне покой и безопасность, в то время как Дэвид оставил после себя лишь выжженное поле и страх.
Я стояла у окна, не зная, куда деть глаза. Каждое слово Эдмонда вгрызалось в совесть. У меня не было ни одного аргумента в защиту Дэвида. Ни одного. Его ярость была неоправданной, его жестокость — излишней. В этот раз я не могла сказать «он защищался», потому что видела правду: он просто уничтожал соперника.
Эдмонд, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, решил разрядить обстановку. Он издал короткий смешок, который тут же перешел в болезненный стон.
— Знаешь, — прохрипел он, пытаясь поймать мой взгляд. — Мы так и не дошли до того ресторана. Аманда, теперь ты официально мой должник. Я планирую потребовать компенсацию за моральный и физический ущерб в виде самого долгого ужина в твоей жизни.
Я невольно улыбнулась, оценив его попытку казаться сильным, когда всё его тело было в синяках.
— Да, я знаю. Я помню о своем долге, — тихо ответила я, поправляя край его одеяла.
Затем я отошла в коридор. Руки всё еще подрагивали, когда я набирала номер его родителей. Сообщить им о том, что их сын снова в больнице, было невыносимо. Они примчались в клинику почти мгновенно, заполняя тишину отделения своим искренним отчаянием и тревогой. Смотря на их лица, я чувствовала, как во мне окончательно умирает что-то важное. Мир Дэвида был полон боли, которую я больше не могла игнорировать.

***

— Вы уверены, что не разглядели нападавших? Совсем? — Отец Эдмонда, мистер Дженли, мерил палату шагами. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — В центре города, и никто ничего не видел?
— Папа, мы же сказали... было слишком темно, — Эдмонд поморщился и прикрыл глаза, каждое слово давалось ему с трудом через тупую боль в поврежденных ребрах. — Всё произошло слишком быстро.
— Тише, милый, не нервничай, тебе нельзя сейчас волноваться, — миссис Дженли суетливо поправляла его подушку, её глаза были красными от слез.
— И что, поблизости не оказалось ни одной камеры? Ни одного регистратора? — не унимался отец, сжимая кулаки. — Я завтра же подниму на ноги всё управление, они перероют этот квартал! Тебя хоть ограбили?— огрызнулся он, очевмдно показывая что не верит ни единому слову.
— Нет, там их не было, — Эдмонд выдавил из себя тяжелый вздох. — Пожалуйста, папа, хватит. Они не успели что-то украсть. Езжайте домой, мне просто нужно поспать. Со мной всё будет в порядке.
— Я останусь здесь, — решительно заявила его мать, садясь на край стула. — Я не оставлю тебя в таком состоянии.
— Мам, нет, в этом нет необходимости. Врачи справятся, а мне нужна тишина.
Миссис Дженли перевела взгляд на меня. В её глазах была такая мольба, что у меня перехватило дыхание.
— Аманда... может быть, ты останешься с ним? — тихо спросила она. — Мне будет спокойнее, если рядом будет кто-то близкий. Кто-то, кого он... — она осеклась, но смысл был понятен.
Я замерла. Мысль о том, чтобы провести ночь в этой стерильной палате, когда все мои мысли были о Дэвиде, казалась пыткой. Но глядя на разбитое лицо Эдмонда, который только что спас Дэвида от тюрьмы своей ложью, я не смогла отказать.
— Да, конечно, — я заставила свой голос звучать ровно. — Если ты не против, Эдмонд.
Он приоткрыл глаза и посмотрел на меня с едва заметной, болезненной надеждой.
— Если ты сама этого хочешь... я был бы только рад.
Конечно, он хотел, чтобы я осталась. В его взгляде, в этой слабой попытке улыбнуться разбитыми губами читалось столько надежды, что мне стало физически больно. Остаться здесь, в этой палате, пропахшей лекарствами и тихой покорностью, было самым малым, что я могла сделать для этого человека. Это была моя плата за свободу Дэвида и за собственную трусость.
— Да, я останусь.
— Спасибо тебе, милая, — миссис Дженли порывисто обняла меня.
От неё пахло дорогими духами и материнским отчаянием. Она прижала меня к себе так крепко, словно я была единственным якорем, удерживающим их семью на плаву в этом хаосе. Я чувствовала себя последней лицемеркой, принимая её благодарность, ведь именно из-за меня её сын превратился в это окровавленное месиво.
Когда они с отцом наконец вышли, я осталась стоять посреди палаты. Щелчок закрывшейся двери прозвучал как приговор. В ночи в Нью-Йорке были холодными, но здесь, под мерный писк мониторов, холод казался вечным. Я посмотрела на Эдмонда — он уже закрыл глаза, измученный болью, а я продолжала задаваться вопросом: как я оказалась в этой точке.

Я взяла в университете отгул на неделю, Эдмонду требовался уход, и я чувствовала себя обязанной помочь. Каждый день в его компании был для меня моральным испытанием. Я предупредила Сару, где я и почему меня не будет. Она, конечно, не одобряла, что я «нянчусь с ним», когда моё сердце рвется к Дэвиду. Я объяснила ей: «Это самое малое, что я могу сделать. Если он заявит, Дэвида посадят. Я не хочу этого».
Отец Эдмонда, мистер Дженли, не успокаивался. Он был одержим идеей найти «нападавших» и поднять на ноги всю полицию Нью-Йорка. Мы с Эдмондом придерживаясь легенды, которую придумали для полиции — указали совсем другое место, где якобы произошла потасовка, и описали пятерых абстрактных головорезов. Эдмонд также попросил, чтобы мои родители не знали, что я провожу всё время с ним в больнице. Меня это устраивало, так как это снижало количество вопросов.
Но мой отец, как всегда, всё понял. Даже не имея прямых доказательств, он догадался, кто стоял за вторым избиением. В его глазах вины Эдмонда не было ни на грамм, для него виноват был только один человек —Дэвид. И эта его уверенность ранила меня сильнее, чем если бы я услышала открытое обвинение. Я молчала, чувствуя, как стены лжи вокруг меня становятся всё выше и крепче.
Внутри меня росла холодная, тягучая пустота. Каждый день я ловила себя на одной и той же мысли: что делает Дэвид? Неужели он спит спокойно, не зная, жив ли человек, которого он превратил в кровавое месиво? Или его совесть давно выжжена той яростью, которую я видела в его глазах?
Две недели пролетели как в тумане. Эдмонда выписали, и он, не теряя времени, напомнил о моем «долге». Мы пошли на этот ужин — официально дружеский, но по факту — похожий на поминки по моей прежней жизни. Эдмонд не скрывал своих намерений: его взгляды стали долгими, а случайные прикосновения к моей руке — слишком частыми и намеренными. Каждый раз, когда его пальцы касались моей кожи, я внутренне содрогалась.
Я не могла выкинуть из головы Дэвида. В последнюю встречу он был похож... на стихийное бедствие. Тени под глазами, зрачки, затопленные чернотой, и эта страшная, первобытная жажда разрушения. Он действительно мог его убить. Он стоял на краю пропасти, и я была той, кто столкнул его вниз.

Каждое утро, уходя в университет, я проезжала мимо его гаража. Чёрный «Порше» Дэвида неизменно стоял на своём месте, покрываясь тонким слоем пыли. Это пугало меня больше всего. Что это значило? Он заперся в своей квартире, медленно сходя с ума от одиночества, или... или его там нет уже очень давно? Мысль о том, что машина стоит в гараже, а хозяин исчез, не давала мне дышать.
Не выдержав этой неизвестности, я дрожащими пальцами набрала номер Сары. Только она могла знать правду, которую я так боялась услышать.
— Алло, Сара? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.
— Привет, Аманда.
В трубке послышался какой-то шум, смех... голос Рэя на заднем плане. В последнее время мы почти не виделись. Сара с головой ушла в свои новые отношения, и я была искренне рада за неё, но внутри всё равно ныла пустота. Мне отчаянно не хватало её здравомыслия в этом хаосе, который стал моей жизнью.
— Привет, дорогая. Как ты? — спросила она, и в её тоне послышалась легкая тень вины за то, что она так редко звонит.
— Хорошо. А у тебя как дела? — я накручивала провод наушников на палец, не зная, как подступиться к главному вопросу.
— Всё отлично, мы как раз... — она осеклась, видимо, поймав взгляд Рэя. — В общем, всё в порядке.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
— Слушай, Сара... ты случайно ничего не слышала о Дэвиде?
На том конце провода воцарилась тяжелая, липкая тишина. Я почти физически почувствовала, как Сара подбирает слова.
— А что именно ты хочешь знать, Аманда? — её голос стал непривычно серьезным и осторожным.
Я затаила дыхание. Эта пауза в трубке была слишком красноречивой. Я буквально кожей чувствовала, что Сара что-то скрывает, что она взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его.
— Сара, он в городе? Он в Нью-Йорке? — мой голос дрогнул, выдавая весь мой страх.
В ответ — только тяжелое, прерывистое дыхание и фоновый шум улицы. Эта тишина резала меня без ножа, подтверждая мои самые худшие опасения.
— Сара...
— Да, — тихо отозвалась она, но я поняла, что это не ответ на мой вопрос, а просто подтверждение того, что она всё еще на связи.
— Он в Нью-Йорке? — я повторила это медленно, по слогам, впиваясь ногтями в ладонь.
— Нет, Аманда, — наконец выдохнула она, и я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. — Его здесь нет. Он уехал.
Мир вокруг меня на мгновение замер. Чёрный «Порше» в гараже, тишина в его квартире — всё обрело смысл. Его не просто не было рядом. Он исчез.
Ледяной холод прошел по телу, заставляя меня мелко вздрогнуть. Я прижала телефон к уху так сильно, что пальцы побелели.
— И где он? — мой голос едва не сорвался на шепот.
— Он уехал в Италию, к своей семье— ответила Сара.
Ее тон был непривычно резким, почти безжизненным. Каждое слово падало как кусок льда. Раньше она всегда была на моей стороне, но сейчас... Сейчас я отчетливо чувствовала это колючее осуждение. Она винила меня. Она считала, что это я выставила его за дверь, что я лишила его последнего шанса на нормальную жизнь здесь.
— Зачем? — выдохнула я, чувствуя, как в горле встает горький ком. — Почему так внезапно?
— А ты как думаешь, Аманда? — Сара горько усмехнулась. — Ему здесь больше нечего делать. Он оставил всё: зал, машину, нас с Рэем. Он просто собрал паспорт и исчез. Там, в Милане, ему будет лучше...Там его прошлое..

Я закрыла глаза, и слеза все-таки сорвалась, обжигая щеку. Милан. Слишком далеко. Слишком окончательно.
В голове начали всплывать догадки, от которых становилось тошно. Если Дэвид вернулся к деду, значит, он вернулся к истокам. Туда, где его ярость не нужно сдерживать, где его темная сторона — не будет знать границ. Он выбрал путь, от которого так отчаянно пытался сбежать ради меня.
— Сара... — я запнулась, чувствуя, как между нами растет ледяная стена. — Ты ведь меня обвиняешь в этом? Скажи честно.
— Нет, — коротко бросила она.

Ложь. Я кожей чувствовала её осуждение. Для неё я была той, кто не протянул руку человеку, висевшему над пропастью.
— Когда именно? — мой голос дрогнул — Ты знаешь?
— Сразу после того случая с Эдмондом у твоего дома. Он просто взял паспорт и исчез.
— Понятно... — я закрыла глаза, пытаясь осознать, что в ту ночь, когда я плакала в своей комнате, он навсегда покидал этот город. — Спасибо, что сказала. И еще, Сара... Пожалуйста. Я люблю тебя. Ты моя единственная подруга. Я не хочу, чтобы мой разрыв с Дэвидом встал между нами. Не хочу терять еще и тебя.
Сара тяжело, надрывно вздохнула в трубку, и я почувствовала, как её ледяной тон наконец-то дал трещину.
— Я тоже люблю тебя, Ами. И чертовски скучаю, — её голос дрогнул. — Прости меня, я веду себя как идиотка. Я действительно винила тебя в его отъезде... просто потому, что вижу, как Рэй разваливается на куски без близкого ему человека. Он сам не свой, и я сорвалась на тебе. Прости, это было несправедливо.
Чувство вины, и без того выжигавшее меня изнутри, вспыхнуло с новой силой.
— Всё в порядке, Сара. Поверь, я меньше всего на свете хотела такой развязки, — я сжала телефон так, что побелели костяшки. — Если бы ты видела его в ту ночь... Это был не мой Дэвид. Я не узнала его, Сара. Мне стало по-настоящему страшно.
— Я понимаю, Аманда. Правда понимаю, — тихо ответила она. — Слушай, давай встретимся на днях? Мне не хватает наших разговоров.
— Да, давай. Обязательно.
Мы попрощались, и я еще долго сидела в оглушительной тишине своей комнаты. Осознание того, что Дэвида больше нет в этом городе, в этой стране, на этом континенте, накрыло меня тяжелой плитой. Он уехал. Не оставил ни записки, ни единого слова на прощание. Он просто вычеркнул меня из своей жизни так же резко, как когда-то ворвался в неё. Оставил после себя только дыру в моем сердце, которую не затянет ни время, ни оправдания.

Слезы жгли глаза, и я наконец позволила им хлынуть горячими ручьями по щекам. Это была не та истерика, что раньше, а тихая, убивающая безнадежность. Каждая капля казалась жидким свинцом, выжигающим на коже след от его отсутствия.
Я прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить беззвучный крик. Он не просто уехал — он забрал с собой весь мой воздух. Теперь я понимала, почему он не оставил записку. Слов не существовало для того, что произошло между нами в ту последнюю ночь. Записка была бы надеждой, обещанием, а его молчание стало жирной, черной точкой.
Я вспоминала его руки, его губы, его ярость и его нежность... Всё это теперь принадлежало другому миру, до которого мне не дотянуться. Я сама прогнала его, сама назвала монстром, и он поступил как истинный монстр: просто исчез, оставив меня одну в моем «правильном» и пустом мире.
В комнате становилось темно, но я не зажигала свет. Теперь тьма была единственным, что связывало меня с ним. Я плакала до тех пор, пока внутри не осталось ничего, кроме звенящей, ледяной пустоты.

Дэвид

Я вошел в салон, нашел свое кресло и буквально рухнул в него. Откинул спинку, закрыл глаза, надеясь провалиться в небытие, но память сработала как проклятый триггер: Аманда возникла перед внутренним взором мгновенно. Ее каштановые локоны, рассыпавшиеся по плечам, и эти пронзительные голубые глаза, в которых застыл испуг... Мой личный ад, который я вез с собой через океан.
— Эм-м... кажется, мы сидим рядом, — раздался над ухом мягкий голос.
Я нехотя приоткрыл один глаз, затем второй. Прямо передо мной стояла та самая блондинка из терминала. Дерьмо. Я был уверен, что выкупил весь ряд, чтобы ни одна живая душа не смела нарушать мою изоляцию, но, видимо, в системе произошел сбой. Девушка неловко протиснулась мимо моих колен и устроилась у иллюминатора.
— Еще раз простите за тот инцидент в аэропорту, — сказала она, поправляя волосы. В ее зеленых глазах не было страха, только легкое любопытство.
— Ничего, — отрезал я, снова закрывая глаза и давая понять, что разговор окончен.
Она затихла, почувствовав исходящий от меня холод. Турбины взревели, самолет начал разбег, и я почувствовал знакомую тяжесть в груди, когда шасси оторвались от бетонки Нью-Йорка. Впереди были восемь часов полета над бездной. Восемь часов попыток не сойти с ума от тишины и не видеть лица той, которую я только что оставил на другом конце света
Примерно через час, когда я почти провалился в тяжелую дремоту, я почувствовал какое-то движение сбоку. Девушка у окна явно пыталась выбраться в проход, стараясь не задеть меня. Но именно в этот момент самолет с силой тряхнуло — мы вошли в зону турбулентности. Она не удержалась на ногах и, охнув, по инерции рухнула прямо ко мне на колени.
Рефлексы сработали быстрее мыслей: я обхватил её за талию, намереваясь просто вернуть в вертикальное положение и поскорее прекратить этот случайный контакт.
— Эй! Полегче, не лапай меня! — выпалила она, вспыхнув и пытаясь оттолкнуть мои руки.
Я замер, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Поднял на неё холодный взгляд, не спеша разжимать пальцы.
— Прости, что? — процедил я. — Напомню: это ты только что приземлилась мне на колени. Я всего лишь пытаюсь помочь тебе встать, чтобы ты не проломила мне ребра при следующей встряске.
Она пулей выскочила из моих рук и почти бегом направилась к хвосту самолета. Я снова откинулся в кресле, пытаясь усмирить раздражение, но сон не шел — я знал, что через пару минут она поползет обратно.

Но внезапно сквозь гул двигателей я услышал её голос, полный гнева и скрытого страха. Я обернулся.
— Пусти меня, придурок! — она пыталась вырваться из рук какого-то типа в проходе, который навис над ней, перегородив путь.
— Да брось ты, детка, — ухмылялся этот парень, прижимая её к стене у туалета. — Я же видел, как ты на меня в терминале смотрела. Ты же хочешь продолжения.
Ярость, которая только и ждала повода, мгновенно вспыхнула внутри. Я резко поднялся, и во мне снова проснулся тот зверь, от которого я бежал из Нью-Йорка. В три шага я оказался рядом.
— Он тебя беспокоит? — мой голос прозвучал низко и опасно, заставив пару пассажиров обернуться.
— Да! Этот кретин пристал ко мне ещё в аэропорту, а теперь не дает пройти! — выпалила она, и в её зеленых глазах я увидел настоящую панику.
Я перевел взгляд на парня. Тот был выше меня, но в его глазах не было ничего, кроме дешевой наглости.
— Проваливай на свое место и забудь о существовании этой девушки, — прорычал я, сокращая дистанцию так, что он был вынужден отступить.
— А ты еще кто такой? Её папочка? — слизняк придурковато ухмыльнулся, оглядывая меня свысока.
Его ухмылка стала последней каплей. Я чувствовал, как мои костяшки, едва начавшие заживать, снова требуют дела.
Я врезал ему кулаком прямо в солнечное сплетение. Удар вышел точным — воздух с хрипом вырвался из лёгких, парень согнулся пополам, лицо побагровело, а ноги подкосились. Я подхватил его под мышки, не дав рухнуть на пол салона.
— Ссс... сукин... ты... — прохрипел он, пытаясь вдохнуть.
— Тише, тише, — спокойно сказал я, придерживая его. Потом громче, повернувшись в проход: — Извините! Подойдите, пожалуйста, сюда! Этому парню плохо, ему нужен воздух!
Стюардесса уже спешила к нам, обеспокоенно хмурясь. Я тем временем другой рукой крепко взял мою соседку за локоть.
— Пошли, — коротко бросил я ей и, не отпуская, повёл через толпу зевак к выходу из ряда.
Мы вернулись на свои места. Я чувствовал, как адреналин медленно остывает, оставляя после себя привычную тяжесть.
— Ты как? — спросил я, не глядя на неё.
— Черт, я в полном порядке! — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли дрожи. — Как ты его выключил одним движением? Бам — и он в ауте!
Она смотрела на меня с таким искренним восторгом, с каким дети смотрят на аттракционы в Диснейленде. Я невольно замер, пораженный этой реакцией. Она не закричала, не вжалась в кресло и, самое главное, она не смотрела на меня с ужасом, как...

Черт, нет. Хватит, Дэвид. Думай о чем угодно, только не о ней.
— Я Изабелла, — она внезапно протянула мне руку, нарушая мои мрачные мысли. — Но для друзей просто Иза.
Я посмотрел на её узкую ладонь, потом в эти живые зеленые глаза.
— Дэвид. Приятно познакомиться, Иза.

Несмотря на светлые волосы, в её чертах было что-то южное, породистое. Резкий разворот плеч, открытая улыбка, манера говорить — она была похожа на чистокровную итальянку, в чьих жилах течет не кровь, а расплавленное солнце.
— Слушай, а ты совсем не похож на итальянца. Просто приехал погулять или по делу? — Иза подперла подбородок кулаком, бесцеремонно разглядывая мой профиль.
— По делу.
— Учишься где-то или уже работаешь?

Черт, как же много вопросов. Зря я вызвался спасать ее, пронеслось в голове. Ярость на слизняка в проходе сменилась глухим раздражением на эту девчонку.
— Работаю, — я демонстративно закрыл глаза, откинув голову на подголовник.
— А кем?
Это уже было за гранью. Я чувствовал, как её любопытство буквально сверлит мне висок.
— Послушай, Иза, — я снова открыл глаза и посмотрел на неё в упор, стараясь говорить максимально спокойно. — Не сочти за грубость, но я выжат. Впереди еще шесть с половиной часов полета, и я очень хочу провести их в тишине. Без обид.
— Вообще-то шесть, — вставила она, когда я уже готов был провалиться в забытье.
— Что? — я нехотя приоткрыл глаза.
— Шесть часов до посадки, а не шесть с половиной. Ты прибавил нам лишних тридцать минут мучений, — она лукаво улыбнулась, явно забавляясь моей реакцией.
Я ничего не ответил, лишь плотнее сжал челюсти и снова отвернулся к перегородке.
— Знаешь... — протянула она через минуту, — когда ты злишься и так смешно раздуваешь ноздри, ты точь-в-точь как мой дедушка.
Я замер. Серьезно? Дедушка? Моя суровая мина, которая обычно заставляла людей переходить на другую сторону улицы, напомнила этой девчонке старика. Я почувствовал, как уголок губ против воли дернулся вверх. Короткая, почти незаметная усмешка все-таки промелькнула на моем лице.

Следующие два часа Иза действительно держала обет молчания. Я даже начал верить, что мне удастся долететь в покое. Но, судя по тому, как она начала ерзать в кресле и громко вздыхать, лимит её тишины был исчерпан до самого дна. На большее этой итальянской стихии просто не хватило.
— М-м-м, какая вкуснятина! Обожаю самолетную еду, в ней есть какой-то свой шарм, — болтала она, кажется, сама с собой, сосредоточенно ковыряясь в пластиковом контейнере. — Эй, я взяла тебе курицу. Рыба выглядела подозрительно.
— Спасибо, — коротко бросил я, принимая поднос только для того, чтобы она замолчала.
Бесполезно. Из-за её бесконечного щебетания сон смыло, как волной. Оставшиеся четыре часа превратились в изощренную пытку: Иза умудрялась комментировать всё — от формы облаков за окном до качества салфеток. В какой-то момент я не выдержал и подошел к стюардессе, готовый переплатить любые деньги за свободное кресло в бизнесе, но, как назло, самолет был забит под завязку.
Когда над головой наконец раздался сигнал и загорелось табло, я готов был расцеловать этот грязный пластик.
— Уважаемые пассажиры, говорит капитан. Прошу пристегнуть ремни и привести спинки кресел в вертикальное положение. Мы начинаем снижение. Добро пожаловать в Милан.
— Ура, прилетели! — Иза радостно захлопала в ладоши, а я почувствовал, как внутри нарастает холодная тревога.
Нью-Йорк остался в прошлом, в десяти тысячах километров позади. Впереди был город, который когда-то сделал мою семью несчастной, и дед, который ждал моего возвращения в «семью» совсем в другом смысле этого слова.
«Наконец-то», — выдохнул я, когда шасси коснулись бетонки. Этот полет выжал из меня последние остатки терпения.
Пассажиры медленно потянулись к выходу, забивая проходы чемоданами. Пройдя паспортный контроль и вдохнув влажный воздух Милана, я направился к стоянке такси, мечтая лишь об одном — добраться до постели и провалиться в сон без сновидений.
— Эй тебя подбросить? — Иза возникла рядом так внезапно, будто материализовалась из воздуха.
— Нет, спасибо. Обойдусь, — отрезал я, не замедляя шага.
— Ну, как знаешь. Увидимся, Дэвид! Было весело, — она по-дружески, почти по-панибратски хлопнула меня по плечу, ничуть не обидевшись на мой тон.
Я посмотрел ей вслед. Эта девчонка — ходячая катастрофа. Бедный парень, которому выпадет сомнительная честь стать её мужем, ему придется запастись терпением размером с океан.
— Пока, Иза, — буркнул я под нос.
Я задержался у выхода и увидел, как к терминалу плавно подкатил роскошный черный «Мерседес» последней модели. Из него тут же выросли двое шкафоподобных мужчин в идеально сидящих черных костюмах. С выправкой личной охраны они молча подхватили её багаж, открыли перед ней дверь и, как только она скрылась за тонированным стеклом, машина бесшумно сорвалась с места.

Я уже поднял руку, чтобы поймать такси, когда в кармане завибрировал телефон. На экране мигал неизвестный номер. В Милане у меня не было знакомых, кроме одного человека, который никогда не звонил с официальных линий.
Холодное предчувствие кольнуло под ребрами. Я нажал на кнопку приема.
— Слушаю, — коротко бросил я в трубку.
— С возвращением домой, сынок. Добро пожаловать в Италию, — раздался низкий, вибрирующий властью голос.
Дон Педро Сальваторе. Я не слышал его вечность, но этот тон невозможно было спутать ни с чем — так звучит человек, привыкший, что мир вращается вокруг его прихотей.
— Как ты узнал? — я невольно выпрямился, оглядывая толпу в аэропорту.
— Ты на моей земле, Дэвид. Здесь даже птица не пролетит, не доложив мне о направлении ветра, — в его голосе послышалась снисходительная усмешка.
— Черт... точно. Я и забыл, чья это территория, — я выдавил короткий смешок, чувствуя, как правила игры меняются прямо на ходу.
— Я уже отправил за тобой машину. Шофер будет у главного выхода через десять минут.
— Не стоило так утруждаться, — возразил я, высматривая стоянку такси. — Я бы доехал сам.
— Не расстраивай старика, Дэвид. Ты — Сальваторе, и негоже тебе побираться у частных извозчиков. Я хочу поскорее познакомиться с тобой поближе, нам есть что обсудить.
Я понял, что спорить бесполезно. Дед не предлагал — он отдавал распоряжение.
— Ладно. Как я узнаю твоего человека?
— Не беспокойся, — в трубке послышались короткие гудки, — он сам тебя найдет.
Я опустил телефон, чувствуя, как невидимые нити власти Дона Педро начинают опутывать меня, едва я коснулся итальянской земли. Десять минут. Моя жизнь в Нью-Йорке окончательно превратилась в дым.
Я убрал телефон в карман и замер в ожидании. Прошло ровно десять минут, когда толпа в аэропорту расступилась, пропуская мужчину, чей вид заставлял случайных прохожих инстинктивно отводить глаза. Высокий, с фигурой профессионального бодибилдера, на котором темно-серый костюм сидел так идеально, будто был отлит из стали. Каждое его движение выдавало военную выправку и абсолютную готовность к действию.
— Сеньор Дэвид Мерли? — голос был под стать внешности: низкий и лишенный эмоций.
— Да, это я.
— Дон Педро ждет вас. Я доставлю вас в поместье. Позвольте ваш багаж.
Он легко, словно пушинку, подхватил мой чемодан, и мы направились к выходу из терминала. Там, в зоне для особо важных персон, перекрывая собой всё пространство, замер иссиня-черный Cadillac Escalade.
Машина выглядела как неприступная крепость на колесах. Глухая матовая тонировка делала стекла непроницаемыми, а усиленный кузов и бронированные вставки добавляли внедорожнику хищной массивности. В лучах заходящего итальянского солнца идеально отполированный хром на массивной решетке радиатора вспыхивал холодным огнем. Огромные 22-дюймовые диски антрацитового цвета и низкий рокот мощного двигателя V8 создавали ощущение скрытой угрозы. Это был не просто транспорт — это был символ власти
Шофер жестом пригласил меня в салон, где пахло дорогой кожей и терпким табаком, и как только тяжелая, словно бронеплита, дверь закрылась, шум аэропорта исчез, оставив меня в абсолютной, пугающей тишине. Мы тронулись, и Милан за окном начал стремительно исчезать, уступая место новой, опасной реальности.
Мы плавно влились в поток машин, и салон «Кадиллака» наполнился низким, уверенным голосом водителя.
— Еще раз добро пожаловать на родину, сеньор Дэвид. Меня зовут Сантьяго. Я не только шофер, но и, скажем так, глаза и уши дона Педро. Если вам понадобится что угодно — от чашки кофе до решения проблем любого масштаба — обращайтесь ко мне в любое время суток.
Я внимательно посмотрел на его затылок. В зеркале заднего вида отразились спокойные, внимательные глаза человека, который видел в этой жизни слишком многое.
— Приятно познакомиться, Сантьяго. Давно ты работаешь на моего... — я запнулся, подбирая слово, — на дона Педро?
— Десять лет, сеньор. Я обязан ему жизнью.
— Зови меня просто Дэвид.
Он на секунду задержал на мне взгляд через зеркало, оценивая мою готовность нарушать субординацию.
— Как скажете... Дэвид, — в его голосе проскользнуло едва заметное уважение. — Дон Педро очень долго ждал этого дня.
Я ничего не ответил, лишь коротко кивнул и отвернулся к окну. Милан проносился мимо в огнях вечерней иллюминации.
Мы покинули оживленные трассы Милана, и вскоре пейзаж сменился живописными холмами, утопающими в кипарисовых аллеях. Машина замедлила ход перед коваными воротами высотой в три человеческих роста, на которых золотом сиял герб Сальваторе.
Когда «Кадиллак» плавно поехал по гравийной дорожке, мне показалось, что мы пересекли границу другого государства. Это было не просто поместье — это был настоящий закрытый город. По обе стороны раскинулись безупречные сады с фонтанами, частные виноградники и даже небольшая вертолетная площадка, скрытая за живой изгородью.
В конце аллеи, на возвышении, показался сам особняк, и от его масштабов у меня перехватило дыхание. Это было величественное трехэтажное палаццо из светлого неоклассического камня, гармонично сочетающее в себе античную роскошь и современные архитектурные решения.
Огромные панорамные окна отражали огни заходящего солнца, а фасад украшали монументальные колонны и мраморные статуи. Широкая парадная лестница вела к массивным дверям из темного дуба. Дом выглядел неприступной крепостью, облаченной в шелк и мрамор — одновременно прекрасным и пугающим. Здесь каждый камень кричал о власти, деньгах и крови, которая была пролита, чтобы воздвигнуть этот памятник амбициям одного человека.
Сантьяго заглушил двигатель, и в наступившей тишине величие этого места стало почти осязаемым.
Я вышел из машины, и звук захлопнувшейся бронированной двери эхом разнесся по безупречно чистому двору. У подножия монументальной лестницы, прямо перед массивными дубовыми дверями, замер человек.
Дон Педро Сальваторе не стремился подавлять ростом, но его присутствие заполняло всё пространство вокруг. Это был невысокий мужчина, перешагнувший порог зрелости, но сохранивший пугающую энергию. Его седина, аккуратно зачесанная назад, отливала серебром в лучах заходящего солнца, контрастируя с глубоким, бронзовым загаром смуглой кожи. На нем был безупречный костюм-тройка из тончайшей шерсти цвета ночного неба, а на мизинце тускло поблескивал фамильный перстень.
Но больше всего меня поразил его взгляд. Светло-карие, почти медовые глаза смотрели на меня с такой пронзительной остротой, что по коже пробежал мороз. Это были мои глаза. Та же форма, тот же оттенок расплавленного золота, та же затаенная в глубине зрачков тьма.
Я медленно направился к нему по гравийной дорожке. С каждым шагом я видел, как его лицо, испещренное глубокими морщинами — следами прожитых войн и принятых решений — смягчается. Он выглядел как ожившая легенда, старый лев, который всё еще крепко держит власть в своих руках. Я подошел почти вплотную, чувствуя, как внутри всё замирает под весом этого кровного родства.
— Еще раз добро пожаловать домой, сынок, — произнес он, и в его низком голосе прозвучало нечто большее, чем просто вежливость.
— Спасибо, что приняли, — ответил я, стараясь сохранять дистанцию.
Внезапно он шагнул вперед и крепко, по-отцовски обнял меня. Я на мгновение замер, опешив от такого проявления чувств.
Я медленно поднял руки и обнял его в ответ. Называть его «дедушкой» язык не поворачивался — для меня он оставался чужаком, легендой из рассказов, человеком, который когда-то щелчком пальцев вытащил меня из-за решетки, используя свои безграничные связи. Я был обязан ему свободой, но не своей душой.
Мы отстранились, и он снова посмотрел мне в глаза, словно проверяя, не сломался ли я под тяжестью последних событий в Нью-Йорке.
— Ты Сальваторе, Дэвид, — тихо сказал он, положив руку мне на плечо. — Здесь тебе больше не нужно оглядываться. Пойдем в дом, тебе нужно прийти в себя.
— Ты... ты очень похож на неё, — голос дона Педро дрогнул, и я понял, что он говорит о моей матери. В его медовых глазах промелькнула мимолетная тень нежности, которую он тут же подавил.
— Отец, он приехал? — раздался из распахнутой двери особняка уверенный, бархатистый голос.
— Да, Эрнесто. Он здесь, — ответил дед, кивком указывая в мою сторону.
Из полумрака дома вышел высокий, статный мужчина с лицом, которое словно сошло с обложки дорогого журнала. В отличие от сдержанного деда, он был воплощением итальянской харизмы. Он улыбнулся мне открытой, теплой улыбкой и шагнул навстречу.
— Добро пожаловать домой, Дэвид. Мы так тебя ждали, — он обнял меня крепче, чем дед, по-родственному тепло. — Я твой дядя, Эрнесто. Проходи, не стой на пороге. Здесь твой дом, племянник.
Я прошел в прохладную прихожую, чувствуя себя чужаком в этом золотом замке. Семья Сальваторе принимала меня в свои объятия, и я знал, что они ждут от меня того же: принятия их правил, их мира, их тьмы.
Эрнесто выглядел как человек, который привык брать от жизни лучшее и не привык стареть. Несмотря на то что по годам он был ближе к моему отцу, время словно обходило его стороной. Он был чуть ниже меня ростом, но за счет идеальной осанки и разворота широких плеч казался монументальным.
Его спортивное телосложение было результатом не просто хорошей генетики, а изнурительных тренировок: под тонкой тканью дорогой белой рубашки угадывались рельефные мышцы, лишенные и капли лишнего жира. У него были густые, антрацитово-черные волосы, в которых лишь на висках едва заметно пробивалась благородная седина, добавляя его образу веса и авторитета.
Но самым примечательным были его глаза — глубокого темно-карего, почти кофейного цвета. В отличие от медового взгляда деда, глаза Эрнесто светились живым, азартным огнем и какой-то хищной внимательностью. В них читались и доброжелательность, и скрытая угроза одновременно. Каждое его движение было выверенным и легким, как у человека, который в любую секунду готов как к радушному приему, так и к схватке. На его лице играла легкая улыбка, но взгляд оставался острым, сканирующим, словно он пытался заглянуть мне прямо в душу и понять, из чего я сделан.
Внутри особняк Сальваторе поражал не столько роскошью, сколько своей монументальной, подавляющей статью. Это был безупречный баланс между старинным палаццо и современным технологичным дизайном.
Как только я переступил порог, я оказался в главном вестибюле, высота потолков в котором достигала второго этажа. Под ногами лежал зеркально отполированный белый мрамор с вкраплениями серых жил, в котором отражался свет массивной хрустальной люстры, напоминающей застывший водопад.
Прямо переди мной уходила вверх величественная двусторонняя лестница с коваными перилами ручной работы, покрытыми тонким слоем матового золота. Стены были украшены подлинниками классической живописи в тяжелых рамах, которые соседствовали с минималистичными нишами, где под направленным светом софитов замерли античные статуи.
Мы прошли глубже, в гостиную, где запах дорогой кожи смешивался с ароматом старого дерева и едва уловимыми нотками дорогого табака. Огромный камин из темного гранита занимал почти всю центральную стену, и, несмотря на современную систему климат-контроля, в нем уютно потрескивали дрова. Мебель — глубокие кресла и диваны из угольно-черной кожи — выглядела так, будто на ней принимались решения, меняющие судьбы стран.
Огромные панорамные окна во всю стену открывали вид на внутренний сад, подсвеченный мягкими огнями, создавая иллюзию, что природа является частью интерьера. Каждая деталь — от тяжелых бархатных портьер до системы «умный дом», скрытой за классическими панелями, — кричала о том, что здесь живет семья, которая ценит традиции, но крепко держит в руках настоящее.
В этом доме было подозрительно тихо. Тишина здесь не была мирной — она была густой и наэлектризованной, словно само здание знало слишком много тайн своих владельцев. Я чувствовал себя песчинкой в этом храме власти, и каждый мой шаг эхом отдавался от холодных мраморных стен.
— Марта, будь добра, проводи Дэвида в его покои, — негромко произнес дед, и на его зов тут же явилась невысокая женщина с добрым, но проницательным взглядом.
— Конечно, дон Педро, — она тепло улыбнулась мне, и в этой улыбке не было того холода, что веял от стен особняка. — Здравствуй, Дэвид. Наконец-то ты здесь. Я Марта, слежу тут за всем этим огромным хозяйством. Пойдем, я подготовила для тебя лучшую комнату.
Я последовал за ней по широким коридорам, устланным мягкими коврами, которые полностью поглощали звук шагов. Марта шла впереди, и в ее движениях чувствовалась уверенность человека, который знает каждый уголок этого замка.
Комната была просторной и пугающе безупречной. Интерьер строился на резком контрасте черного и белого: пол из темного дуба переходил в белоснежные стены, а центральную часть занимала огромная кровать с черным кожаным изголовьем.
Вдоль одной из стен располагалось панорамное окно с тяжелыми графитовыми шторами, открывающее вид на огни Милана. Минимум мебели — пара бархатных кресел и лаконичный мраморный столик — подчеркивали строгий стиль. В комнате царила стерильная тишина и пахло дорогой кожей; здесь не было ни одной лишней детали, только холодный уют и идеальный порядок.
На лаконичном черном комоде стояла единственная вещь, выбивающаяся из этого стерильного порядка, — серебряная рамка с фотографией. На снимке, уже немного пожелтевшем от времени, были запечатлены трое: мой дед, еще полный сил и лишенный седины, дядя Эрнесто с той же дерзкой улыбкой и моя мама.
Она выглядела на фото невероятно юной, с сияющими глазами и той мягкой, беззащитной красотой, которую я почти забыл. Глядя на ее улыбку, я почувствовал, как в груди болезненно кольнуло — в этом доме она была дома, а я здесь был лишь тенью ее прошлого.
Я замер, вглядываясь в ее черты, когда тихий стук в дверь нарушил тишину, и в комнату вошел дед.
— Она была невероятно красива... — голос деда стал тихим и задумчивым, когда он подошел и встал рядом со мной, глядя на фотографию.
Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами для долгого разговора.
— В нашем мире, Дэвид, когда девушка достигает восемнадцати лет, она уже должна быть обещана. Семьи договариваются, чтобы сохранить чистоту крови и силу клана. Я хотел уберечь мою Софию от этого, дать ей выбор, и отослал в Нью-Йорк, думая, что там она будет в безопасности от наших правил.
Дед замолчал, его взгляд потемнел от воспоминаний.
— Но там она встретила твоего отца. Чужака. Они полюбили друг друга, и я... ради ее счастья, я отрекся от нее. Пойти против традиций было позором для семьи, но она была моей дочерью, моей Софией.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я прочитал немой вопрос.
— Знаю, ты думаешь, что наши законы отсталые, дикие. Но мы чтим наши традиции и уважаем их. Это наша сила. Этот вариант — уехать, жить своей жизнью, но без нас — она сама предложила. И я принял её выбор. Я потерял дочь, но сохранил её счастье.
В его словах не было сожаления, только принятие неизбежного. Я слушал его молча, понимая, что здесь, в Италии, время течет совсем по другим законам, а верность и традиции — это не пустой звук, а то, за что люди готовы платить самую высокую цену.
Я был ошарашен. Всё, что я знал о побеге матери, оказалось лишь верхушкой айсберга.
— Я... я не знал об этом, — выдавил я, не отрывая взгляда от её лица на снимке.
— Знаю. Я просил её рассказать вам всю правду, когда вы подрастете и научитесь понимать жизнь. Когда станете настоящими мужчинами, способными нести груз своего происхождения... — его голос на мгновение дрогнул, и он отвел взгляд. — Но она не успела.
В комнате повисла тяжелая пауза. Дед положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как его пальцы слегка сжались.
— Я искренне рад, что ты здесь, Дэвид. Наконец-то наша семья снова стала целой. Слишком долго в этом доме было пустое место. — Он выпрямился, возвращая себе привычную властность. — Через час жду тебя в столовой. Будет ужин, и ты сможешь познакомиться со своими кузенами. Семья ждет тебя.
— Хорошо, я буду, — коротко ответил я.
Дед кивнул и вышел, оставив меня один на один с этой новой правдой. Семья Сальваторе открывала мне свои двери, но я чувствовал, что за это гостеприимство мне еще придется заплатить.
После ухода деда я направился в душ, пытаясь смыть с себя дорожную пыль и тяжесть этой новой правды. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором возникла Аманда. Что она делает сейчас? Ищет ли мой взгляд в толпе? Скучает ли так же неистово, как я? Внутри всё ныло от невыносимого желания просто услышать её голос, коснуться кончиками пальцев её щеки, но реальность была неумолима: между нами пролегла бездна в целый океан.

Я оделся и спустился вниз. Столовая была залита мягким светом, за массивным столом уже расположились дед и дядя Эрнесто. Рядом с дядей сидела девушка — я видел только её спину и копну светлых волос.
— Дэвид, присаживайся, мы как раз тебя ждали, — дед указал на свободное место.
Я подошел к столу, и в тот момент, когда девушка обернулась, земля едва не ушла у меня из-под ног. Иза. Та самая взбалмошная девчонка из самолета смотрела на меня, и в её огромных глазах застыл такой же шок, какой, должно быть, отразился и на моем лице.
— Познакомься, Дэвид, это Изабелла, твоя кузина, дочь Эрнесто, — торжественно произнес дед. — А Иза, это Дэвид, сын твоей тети Софии.
Я не выдержал и коротко усмехнулся, глядя на то, как медленно до неё доходит смысл происходящего.
— Вообще-то, мы уже знакомы, — сказал я, ловя её ошарашенный взгляд. — Кажется, мир гораздо теснее, чем мы думали.
— Откуда? — Дед вскинул седую бровь, переводя взгляд с меня на Изу. — Вы уже встречались?
— Мы сидели в соседних креслах весь путь из Нью-Йорка, — ответил я, с трудом подавляя усмешку.
Дядя Эрнесто рассмеялся, откидываясь на спинку стула.
— Надеюсь, Изабелла не слишком утомила тебя своим обществом, Дэвид? Знаю я её, она не умеет молчать дольше пяти минут.
— О нет, что вы, — я посмотрел прямо на кузину, которая вдруг проявила недюжинный интерес к своей салфетке. — Она оказалась на редкость... интересным и вдумчивым собеседником.
Иза густо покраснела — я никогда бы не подумал, что эта «ураганная» девчонка умеет так смущаться. Сейчас она сидела тише воды, ниже травы, что совсем не вязалось с её образом в самолете.
— Она у нас та еще болтушка, — добавил дед, подозрительно поглядывая на нас.
— Странно, — я пригубил вино, не сводя с неё глаз. — В небе она была само спокойствие и немногословие. Верно, Иза?
— Ага, — буркнула она, наконец подняв взгляд, в котором на мгновение промелькнул прежний озорной огонек. — Может, мы уже приступим? Я умираю с голода. И где Рик?
— У него дела в городе, присоединится позже, — ответил дон Педро, подавая знак прислуге.
Мы начали ужинать. Было дико сидеть за огромным столом в окружении людей, которые называли меня своей кровью. Последние годы моей единственной семьей был только Рэй, и эта внезапная многолюдность казалась чем-то нереальным, почти пугающим.
— Расскажи нам, Дэвид, — Эрнесто посмотрел на меня с искренним интересом, — чем именно ты занимался в Нью-Йорке? Нам мало что известно о твоей жизни на том берегу.
— После окончания Йеля я открыл свой зал. Решил, что хочу работать на себя, поэтому сам тренировал и занимался управлением, — ответил я, стараясь, чтобы это звучало как обычный бизнес, а не способ выплеснуть ярость.
— Йель — это серьезно. Хороший фундамент, — дед одобрительно кивнул, пригубив вино. — И на чем специализируется твой зал? Какой вид спорта?
— Смешанные единоборства. Бои без правил, борьба.
Я заметил, как глаза Изы расширились, а в глубине зрачков вспыхнул азартный огонек. Она отложила приборы и внимательно окинула взглядом мои плечи и разбитые костяшки, которые я пытался скрыть под столом.
— Да уж, братик... — протянула она с торжествующей ухмылкой. — Ты точно Сальваторе до мозга костей. В нашей крови это заложено — умение бить больно.
— Я Мерли, — отрезал я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывал.
— Отчасти, — Иза ничуть не смутилась, лишь вызывающе улыбнулась мне в ответ. — Только отчасти, Дэвид. Твое лицо говорит об одном, но твои руки и этот взгляд... они принадлежат этому дому. Ты можешь называть себя как угодно, но природу не обманешь.
— Я заочно знал твоего отца, — тихо произнес дед, и его взгляд снова потеплел. — Софи много рассказывала о нем в своих письмах. Он был хорошим человеком.
— Да, это так, — ответил я, чувствуя, как воспоминания о Нью-Йорке и Аманде снова накрывают меня.
В этот момент тишину столовой разорвал громкий, жизнерадостный голос, полный итальянского акцента.
— Хелло! Моя дружная и веселая семья!
Дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвался новый член клана Сальваторе.
Голос принадлежал парню, который зашел в столовую так, словно этот дом принадлежал ему одному. Высокий, под два метра, с мощным разворотом плеч — было видно, что он проводит в зале не меньше моего. Дорогой черный костюм сидел на нем идеально, но даже плотная ткань не могла скрыть атлетичную фигуру.
На нем была белая рубашка, расстегнутая у ворота, и я сразу заметил чернильные узоры, выползающие на шею и ключицы. Татуировки плотно забивали руки, скрываясь под манжетами, — верный признак того, что этот тип плевать хотел на офисный этикет и жил по своим законам. У него был жесткий, сканирующий взгляд и наглая ухмылка человека, который знает себе цену. От него за версту перло силой и какой-то дикой энергией, которая сразу заполнила всё пространство вокруг стола. Мы столкнулись взглядами, и я понял — с ним скучно точно не будет.
— Привет, принцесса, — он наклонился и нежно поцеловал Изу в макушку.
По его жесту, по тому, как он приобнял её, было видно, что эта взбалмошная девчонка для него — что-то особенное, очень дорогое и хрупкое. Он защищал её так, как Рэй защищал Аманду. Эта мысль кольнула меня.
— Рикардо, — дед прервал их тихое приветствие, — познакомься со своим кузеном, Дэвидом. Он только что прибыл из Нью-Йорка.
Он посмотрел на меня, слегка прищурившись, словно сканировал на наличие слабых мест. Руку протягивать не спешил, и я его понимал: в нашем мире доверие не выдают авансом, его выбивают. На вид он был года на три-четыре младше меня, но в его позе уже чувствовалась уверенность хищника, знающего свою территорию.
— Добро пожаловать, Дэвид, — наконец произнес он и первым протянул ладонь.
Я сжал ее крепко, отвечая на его негласный вызов такой же силой.
— Спасибо, — коротко бросил я.
Рикардо вальяжно опустился в кресло рядом с Изой, не сводя с меня глаз.
— Дэвид, как и ты, серьезно увлекается борьбой и боями без правил, — вставил дядя Эрнесто, явно наслаждаясь моментом знакомства двух бойцов.
— Правда? — Рикардо хищно улыбнулся.
В его глазах мгновенно вспыхнул тот самый огонь, который был мне слишком хорошо знаком. Это был азарт человека, который привык проверять людей на прочность не словами, а действием.
— Нам определенно стоит как-нибудь выйти на ковер, Дэвид. Проверим, чему тебя научили в Штатах.
— Непременно, — ответил я, принимая вызов.
В этой комнате, среди роскоши и семейных ужинов, я наконец почувствовал что-то настоящее. Мы могли говорить на разных языках, но язык силы мы оба понимали без перевода
— Осторожнее, Дэвид, — подала голос Иза, и в её тоне прозвучало не то предупреждение, не то вызов. — Рик не привык щадить своих соперников. Он заканчивает бои быстро и грязно.
Я медленно повернул голову к Рикардо и оскалился в ответной хищной улыбке, не скрывая азарта.
— Как и я, — отрезал я, чувствуя, как внутри приятно заныли старые шрамы.
В столовой на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем напольных часов. Краем глаза я уловил, как дядя Эрнесто и дон Педро обменялись коротким, многозначительным взглядом. В этом безмолвном диалоге читалась неприкрытая, почти первобытная гордость. Черт. Кажется, именно этого они и ждали: увидеть во мне не американского интеллигента с дипломом Йеля, а настоящего Сальваторе, чья первая реакция на угрозу — это готовность нанести ответный удар.

***

Вечером, когда поместье погрузилось в тишину, я решил позвонить Рэю. Ушел подальше от любопытных глаз — разговор с братом требовал уединения.
— Чувак, наконец-то! — Голос Рэя в трубке звучал напряженно, с непривычной для него тревогой. — Я места себе не находил, ты не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Думал, ты там уже вляпался.
— Здорова, брат. Извини, — ответил я, чувствуя вину за свое молчание. — Мне нужно было время, чтобы... влиться в процесс.
— И как дела? Как эта твоя итальянская родня? — он явно пытался разрядить обстановку.
— Ожидал худшего, знаешь ли, готовился к холодному приему. Но они все встретили меня с распростертыми объятиями. Даже Рик, мой кузен, оказался не так уж плох.
— Это хорошо, рад за тебя, — облегченно вздохнул Рэй. — Значит, ты там не один.
— Сам как? Мама? Сара? — я тянул время, оттягивая неизбежный вопрос, который жег мне язык.
Последовала короткая пауза. Рэй всё понял.
— Все в порядке, Дэйв.
— Ты... видел её? — выдохнул я, закрывая глаза. Имя Аманды повисло в воздухе между двумя континентами.
— Они с Сарой виделись, да. Всё в порядке, брат. Она... держится.
«Держится». Это слово прозвучало как приговор. Она справлялась без меня.
— Она с ним? — я сам не понял, как этот вопрос сорвался с губ. Голос прозвучал хрипло, выдавая всю ту желчь, что скопилась внутри.
— Чувак, не буду тебе врать... — Рэй замялся, и я кожей почувствовал его неловкость. — Я видел их вместе. Но Сара клянется, что между ними ничего нет.

Я сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул под забинтованными пальцами. Перед глазами снова вспыхнуло алое платье и то, как этот целовал её руку. Ревность, холодная и острая, полоснула по старым шрамам.
— Дэвид? Ты там? — голос Рэя вырвал меня из оцепенения.
— Да, — выдохнул я, пытаясь разжать сведенную челюсть. — Я здесь. Ладно, брат... еще созвонимся. Береги их там.
Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Ночной воздух Милана был пропитан ароматом хвои и лимона, но мне казалось, что я задыхаюсь в этом роскошном склепе. Она не вместе с ним, но она рядом. И эта близость ранила меня сильнее, чем если бы она нанесла мне удар ножом.
Я сбросил вызов и в ту же секунду ярость, которую я так долго подавлял, вырвалась наружу. Я со всей силы швырнул телефон в массивную дубовую дверь. Глухой удар сотряс дерево, по лакированной поверхности пробежала тонкая трещина, а сам гаджет разлетелся на куски, осыпав ковер осколками стекла и пластика.
Я тяжело дышал, глядя на обломки своей последней связи с Нью-Йорком. В этот момент в дверь осторожно постучали.
— Да! — рявкнул я, даже не пытаясь скрыть клокочущее в горле бешенство.
В дверях стоял Рикардо. На нем были только свободные спортивные шорты, и теперь я мог рассмотреть его татуировки во всей красе: чернильные узоры плотно покрывали его торс и руки, переплетаясь в сложные, агрессивные сюжеты. Он выглядел как ожившее полотно, воплощающее силу и хаос.
Он мазнул взглядом по осколкам моего телефона у двери и усмехнулся.
— Трудный день? — спросил он, привалившись плечом к косяку.
— Типа того, — буркнул я, пытаясь унять дрожь в кулаках.
— У меня такое каждую неделю, — он кивнул на разбитый пластик. — Главное — вовремя синхронизировать почту, чтобы не терять контакты при каждом приступе ярости.
Я непонимающе нахмурился, не сразу сообразив, к чему он клонит.
— Я про телефон, — пояснил он с ленивой ухмылкой. — Расходный материал в нашей семье.
— А-а... это да, — я выдохнул, чувствуя, как злость сменяется глухим раздражением.
— В общем, я зашел позвать тебя в зал. Хочу проверить, на что ты способен на ковре.
— Идем, — я поднялся, чувствуя, как мышцы наливаются свинцовой тяжестью. — Но имей в виду: поддаваться я не умею. Мне как раз нужно выпустить пар, так что осторожнее.
Глаза Рикардо азартно блеснули, он явно ждал именно этого ответа.
— Отлично. Не сдерживайся, Дэвид. Терпеть не могу скучные спарринги. Жду тебя внизу, в зале. Не заставляй меня скучать.