Глава 30.
Гардеробная была полутёмной, уставленной стеллажами с одеждой, мягкий свет лился с потолка, создавая уют и лёгкую интимность. Мы стояли рядом, по-прежнему немного взъерошенные и с влажными следами недавнего падения в бассейн. Я нашла пару сухих вещей — мешковатые спортивные штаны и тёплый свитшот себе, и тёмную футболку с худи для Кисы.
Я протянула ему одежду и, не теряя времени, начала снимать с себя мокрую — топ прилипал к коже, свитер уже холодил плечи. Киса молча наблюдал, как я переодевалась, с едва заметной полуулыбкой в уголке губ. В глазах его было напряжение, будто он сдерживал целую бурю.
Когда я натянула сухую кофту и поправила волосы, он уже тоже переодевался, движения были быстрыми, немного резкими. Только он натянул футболку через голову, как резко шагнул ко мне, схватил за талию и прижал к стенке. Всё произошло мгновенно. Его губы накрыли мои — жадно, жадно и уверенно. Я не отстранилась — наоборот, потянулась ближе, отвечая на поцелуй, вцепившись пальцами в его худи.
Это было страстно, будто в этой тесной гардеробной исчезло всё остальное: шум вечеринки, мокрые волосы, усталость. Только он и я — двое, задыхающихся от эмоций, от непроговоренного.
Но в какой-то момент я уловила, как всё это набирает слишком быстрый темп. Его руки скользнули под мою кофту, а моё дыхание сбилось.
— Вань... не тут давай. — прошептала я, отрываясь от его губ, стараясь выровнять дыхание. — Пошли тусить лучше.
Он выдохнул, коснулся лбом моего лба и чуть улыбнулся:
— Может, покурим? М?
Я взглянула на него — уже с мягкой улыбкой, с этим его характерным взглядом, в котором всегда было что-то нахальное и чуть нежное.
— Пошли. Но только без перегибов, понял? — подмигнула я.
Мы выскользнули из гардеробной — теперь уже сухие, с чуть покрасневшими губами и взглядами, в которых читалось слишком многое.
Ночь выдалась удивительно тёплой, несмотря на прохладу, проскальзывающую сквозь лёгкий ветер. Небо висело над нами плотной, бархатной тенью, расшитой звёздами, а музыка из дома Анжелы звучала теперь будто издалека — глухо, словно из другого мира.
Мы вышли на улицу и устроились на старой деревянной лавочке в глубине двора. Киса первым делом вытащил косяк, зажёг и сделал глубокую затяжку, затем протянул мне, не глядя — будто по какой-то внутренней привычке, как будто знал, что я приму. Я взяла, не раздумывая. Между нашими пальцами было мгновение прикосновения — почти мимолётное, но тёплое, как всё, что было между нами в последние часы.
Тишина обволакивала, мы сидели плечом к плечу, делясь дымом и редкими взглядами. Его пальцы иногда касались моих — не специально, но как-то по-настоящему, по-человечески близко.
— Хорошо сейчас, — сказал он, глядя в темноту. — Такое ощущение, что ничего плохого никогда не случалось.
— Потому что в моменте, — ответила я, поднимая взгляд к звёздам. — В моменте всегда легче.
Он кивнул, задумался. Долго молчал. И вдруг, почти не глядя на меня, спросил:
— А где твои родители? Почему ты у Хенка живёшь?— спросил он вдруг, негромко, будто боялся спугнуть что-то важное.
Мой вдох сбился. Вопрос, которого я всегда жду, но к которому никогда не бываю готова. Я смотрела вперёд, туда, где в темноте слабо мерцали огоньки соседских окон.
— Я всегда была для них занозой в заднице, — начала я, устало, будто давно репетировала эти слова. — То сбегу куда-то, то драка, то с учителями сцеплюсь... Школа на меня крест поставила, и родители тоже. У них там карьеры, приёмы, какая-то сраная репутация, и я, с моими синяками на коленках и языком без тормозов, им просто мешала.
Я замолчала, сглотнула.
— В итоге они просто решили, что так будет лучше — отправили к дальним родственникам. Типа воспитание, дисциплина, свежий воздух. На деле — просто избавились. С тех пор не звонят, не пишут. Живут где-то там, в своих фотогеничных жизнях. И знаешь... — я хрипло усмехнулась, — не родители они мне. Жалкая пародия на них.
Я отвернулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не истерика, не слабость — просто боль, прячущаяся в уголках воспоминаний.
— Забавно, — продолжила я тише, — но вот родители Хенка... они будто стали моими. Готовят вместе со мной, слушают, когда говорю какую-то чушь, не кричат. Могут просто обнять, если видят, что плохо. Я у них как своя. Там... мне комфортно. Там тепло. Как дома.
Голос дрогнул, я зажала пальцами переносицу, пытаясь не заплакать по-настоящему. А Киса всё молчал, но вдруг обнял меня за плечи и аккуратно прижал к себе. Без слов. Без пафоса. Просто крепко, надёжно, как будто пытался склеить что-то внутри меня, что давно рассыпалось.
И в этот момент — в этом объятии — я почувствовала: кто-то всё-таки слышит.
Мы настолько увлеклись друг другом,что и не заметили как уснули. Вдвоем. На лавочке. В обнимку .
***
Небо уже посветлело, солнце лениво поднималось над горизонтом, а воздух был прохладным и свежим — с лёгким запахом утра после ночной вечеринки. Я медленно пришла в себя, чувствуя, как кто-то аккуратно трясёт меня за плечо.
— Эй, вставайте, вы что тут спали всю ночь? — услышала я знакомый голос Анжелы, звучащий как сквозь вату.
Я с усилием приоткрыла глаза. Мир плыл, но я сразу почувствовала: меня кто-то крепко обнимает. Обнял, как будто боялся отпустить даже во сне. Я опустила взгляд — и увидела его. Киса. Он спал, уткнувшись лицом мне в плечо, волосы мягко щекотали кожу, его рука всё ещё сжимала мою талию, как будто даже сквозь сны он не хотел отпускать.
Голова ещё была тяжёлая от вчерашнего, но тут же всё, как вспышки, мелькнуло в памяти: косяк, разговоры, признание, медленный танец, поцелуи, бассейн, и... он. Мы теперь… вместе?
Сердце стукнуло. А он-то сам это помнит?
Я подняла голову, чуть обернулась к Анжеле.
— Я не поняла… как мы вообще уснули тут? — пробормотала я, глядя на неё с полусонным удивлением.
Потом развернулась к Кисе и, начав легко трясти его за плечо, прошептала:
— Эй, Кис, вставай. Просыпайся уже, герой ночи.
Он что-то невнятно пробормотал, зарываясь глубже в мою шею, и только сильнее обнял.
Мир будто остановился на пару мгновений — в этом утре, в этих объятиях, в этом странном, но таком настоящем ощущении: у нас теперь есть «мы».
Анжела уже скрылась в доме, а я всё ещё наклонялась над Кисой, нежно тряся его за плечо — тот спал, свернувшись клубочком, будто кот, обняв меня за талию и не собираясь просыпаться. Я прикусила губу, посмотрела на него с хитрой улыбкой и прошептала:
— Киса, вставай быстрее, менты пришли!
Реакция была мгновенной. Он, как подорванный, вскочил с лавочки, глаза широко распахнулись, и он резко повернулся по сторонам:
— Что? Где? Серьёзно?! — в панике спросил он, будто готов был прыгнуть через забор.
Я не выдержала и разразилась смехом, уткнувшись лицом в ладони.
Он медленно обернулся ко мне, глаза прищурились:
— А… Ты. Ты реально решила меня вот так с утра добить, да?
Я хохотала всё громче, а он встал в позу, будто обижен.
— Знаешь, с такими фокусами я ещё подумаю, встречаться ли с тобой, хулиганка. — Он ткнул пальцем мне в бок.
Я отступила, смеясь, и мы начали шутливо пихаться, он обнял меня, поднимая в воздух, я заорала:
— Киса, не смей! — и захихикала, когда он начал щекотать меня.
Смеясь и вытирая слёзы радости с уголков глаз, я вдруг замерла, посмотрела на него и серьёзно спросила:
— А ты помнишь, что вчера было?
Он на секунду задумался, потёр висок, будто вспоминая.
— Не, вообще нифига не помню. — сказал он, серьёзным тоном, и пожал плечами. — Помню, как пришёл, скурил косяк, выпил пару виски... и всё.
В этот момент моё сердце будто провалилось куда-то вниз. Всё вокруг будто потускнело. Я отошла на шаг, опустив взгляд.
— Вообще ничего?.. — голос мой дрогнул.
Он посмотрел на меня, и вдруг рядом раздался его тихий, тёплый смех.
— Да шучу я, — сказал он, с усмешкой, подходя ближе, — конечно, всё помню. Я почти трезв был, Вероник. И каждый момент врезался в память. Так что всё — считай, не отделаешься от меня, моя кошка.
Я, прикусив губу и с облегчением вздохнув, с размаху пнула его кулаком в плечо:
— Дурак ты, блин!
Он расхохотался, снова обнял меня, и я позволила себе ещё одну улыбку — потому что, чёрт возьми, с ним всё казалось настоящим.
Киса держал меня крепко, как будто боялся, что если отпустит — я исчезну. А я стояла в его объятиях, уткнувшись лбом в его грудь, чувствуя, как от смеха всё внутри дрожит. Лёгкая прохлада утреннего воздуха будто стиралась его теплом.
— Слушай, — начала я, не отрываясь, — а что мы теперь? Ну, вот... мы же не шутили?
Он мягко отстранился, заглянул мне в глаза. Его взгляд был удивительно серьёзным, совсем не как у того дерзкого паренька с барной стойки.
— Мы теперь точно вместе, — сказал он, тихо, почти шёпотом, но твёрдо. — Я, ты... и это всё. Без приколов. Без «давай просто кайфовать». Без сбеганий. Я не идеальный, ты тоже не милашка из ромкома. Но мне с тобой хочется быть настоящим. Поняла?
Я кивнула, а в горле встал ком. Так спокойно, просто, но до мурашек. Он не пытался говорить красиво. Он говорил по-настоящему.
— А ты осилишь мою дурь? — с полуулыбкой спросила я, — со всеми загонами, истериками, нападками?
Он вскинул брови:
— Ну, я ж говорил: мазохист по жизни. А ещё… — он прищурился, — кажется, в тебя влюбился по уши, и уже поздно что-то менять.
Я захохотала, обняла его за шею и, не удержавшись, снова поцеловала. Это был не порыв, не страсть на бегу — это было как обещание. Что бы ни было дальше — он есть. Он рядом.
Мы стояли так, будто весь мир нас забыл. И только спустя какое-то время услышали, как хлопнула входная дверь и раздался голос Анжелы:
— Эй! Голубки! Я там кофе поставила, но если вы продолжите в этом темпе, вам скорее водички надо будет, холодной. — Она фыркнула и исчезла обратно.
Мы переглянулись и засмеялись, как дети, пойманные за проделкой.
— Пошли, кошка, — сказал Киса, взъерошив мои волосы. — Начнём этот день как нормальная чёртова пара.
— А потом? — спросила я, идя рядом, взяв его за руку.
— А потом... — он потянулся и зевнул. — Потом снова влюблюсь. Наверное, ещё сильнее.
***
Прошло несколько дней.
Дни стали мягче, будто кто-то убрал резкие углы из привычной реальности. Утро начиналось с сообщений:
«Ты встала уже, кошка?»
«Соскучился, жду тебя у парка»
Или просто голосовое, где он ворчал, что не может пить кофе без меня, потому что якобы без моего ворчания вкус не тот.
Мы не ночевали вместе. Каждый возвращался домой — я к Хенку, он к себе. Но это ничуть не мешало нам быть ближе.
Наоборот.
Нам было во что возвращаться друг к другу. И от этого встреча становилась ещё ярче.
Киса стал другим. Или просто позволил себе быть настоящим.
Меньше колкости, больше искренности. Он шутил, заботился, приходил без предупреждения просто чтобы «посмотреть на тебя 2 минуты».
Да, иногда он перебирал с выпивкой. Не специально. Просто не всегда справлялся с вечерами, когда в голове начинало шуметь прошлое.
Бывало, что он резко закрывался:
"— Отстань, Вероника. Не сегодня."
Я уходила.
А на следующее утро он уже ждал у подъезда с кофе и глазами полными вины:
"— Прости. Я ещё учусь."
И это было честно.
С Хенком ситуация наконец сдвинулась.
Несколько дней после вечеринки они игнорировали друг друга, как дети, обиженные на чужую правду. Но я видела, как Хенк иногда смотрел на него — с напряжением, с сожалением, с надеждой, что всё ещё можно склеить.
И однажды это произошло.
Мы сидели у Риты, играли в дурацкую настолку, в комнате смеялись Анжела с Мелом.
Киса встал за пивом, и в этот момент Хенк, будто на автомате, сказал:
— Возьми мне тоже.
Повисла пауза.
Он сам понял, что выдал это вслух.
Киса медленно повернулся, посмотрел на него — и молча вышел из комнаты.
Мы переглянулись. Хенк выдохнул, как будто поставил всё на кон.
Через пару минут Киса вернулся.
С двумя бутылками.
Одна — в руке, вторая — протянута Хенку.
— Лови.
Они молча чокнулись.
Без лишних слов, без драм. Просто — «ладно, хватит ссориться».
Я смотрела на них и улыбалась. Внутри всё наполнялось какой-то тихой, тёплой благодарностью.
Вечерами мы продолжали гулять, залипать у Мела, спорить, кто лучше играет в "Мортал", есть пиццу на ступеньках и болтать до ночи. Ваня клал мне капюшон на голову, если вдруг дул ветер.
Я таскала его сигареты, он возмущался, но всё равно прикуривал мне.
Иногда он просто останавливался, смотрел на меня немного дольше обычного и говорил:
— Не верю, что ты моя.
А я отвечала:
— Я и сама не верю. Но не отпускай, хорошо?
Это было что-то новое. Что-то наше.
Словно мы оба впервые учились быть собой — без панцирей, без поз, без страхов.
И впервые за долгое время я чувствовала:
я не сбегаю из этой жизни.
Я в неё возвращаюсь.
От автора: я не знаю,вести к концу может...или больше глав написать? что думаете?