Глава 28.
Гараж был наполнен дымом, запахами железа, табака и легкой тревоги — а теперь его заполнила пугающая тишина. Та, что висит в воздухе перед бурей. Константин Анатольевич смотрел на нас, будто сканировал души.
— Вы понимаете, что я сейчас каждого из вас могу просто взять и посадить в тюрьму? — его голос был глухим, ровным, но в этой ровности звучал холод, от которого хотелось исчезнуть. — Вы понимаете, что натворили?
Он обвел всех взглядом и вдруг остановился на мне. Я замерла, сердце колотилось так, что слышала его в ушах.
— А ты, Вероника… Куда полезла-то? — в голосе не было осуждения. Было разочарование. — Что мне сказать твоим родителям, а? Что ты теперь часть уличной банды с оружием в багажнике и дуэльным уставом?
Я опустила глаза. Страх холодной волной прокатился по спине.
— Торс. Оголили. Все. — жестко бросил Константин.
Ребята не стали спорить. Сначала Мел, потом Хенк и Гена стянули вверх футболки, обнажая татуировки на рёбрах — чёрная надпись "Чёрная весна", грубо выколотый, как будто кровь и боль — это и есть часть посвящения.
Киса стоял, не шелохнувшись.
— Тебе особое приглашение? Быстро оголил, я сказал! — повысил голос Константин.
Киса поднял на него взгляд, и в его глазах сверкнула мрачная усмешка:
— Всё, любовь прошла, налево больше не ходишь?
Бабич нахмурился, переглянувшись с Константином:
— Он о чём вообще?
Я тоже не понимала. Что я опять пропустила? Что-то явно происходило между Кисой и Хенком — и я была в этом как будто участником, но ничего не знала.
Константин резко сменил тему:
— Итак. С этого дня — вы никакой больше не дуэльный клуб.
Он говорил жестко, как выносил приговор:
— Вы — клуб "Чёрная Весна". С благой целью: предотвращать буллинг, защищать слабых, и всякую прочую херню, которую любят чиновники.
Он подошёл к металлическому столу и открыл чемоданчик с оружием. Мы все сдержанно наблюдали, как он начал собирать пистолеты.
— В убийствах вы не замешаны. Это официально. Пистолеты — мы отбираем. Теперь вы — светлое будущее. И не дай бог оступитесь.
Бабич добавил, будто между прочим:
— Кстати, сегодня у Анжелы день рождения. Вы все приглашены. Всё. Свободны.
И они ушли, оставив нас в тяжёлом, вязком молчании. Я не могла даже глотнуть — настолько сжался горло. Константин ушёл, но в воздухе остался его ледяной след.
Киса стоял, весь наэлектризованный от злости. Его глаза сверлили Хенка.
— Это ты нас своему папаше сдал? — прошипел он, тихо, но так, что каждый мускул в моем теле напрягся.
— Это ты, Хенк?
Молчание. Никто не шевелился. Даже Мел, казалось, замер.
Хенк встал, ровно, будто готовился к удару:
— Я хотел как лучше. Ты не понимаешь, куда мы влезли…
— Сука. — выдохнул Киса, и в следующий момент — бросился.
Грохот. Он налетел на Хенка резко, по-уличному, не в драке — в ярости.
Повалил его на бетон, кулаки срывались с ударов, и в каждом — боль, предательство, разочарование.
— Ты нас сдал! Ты предал нас, мразь!
Я подскочила, схватилась за Кису, пытаясь оттащить, но он будто не слышал. Гена встал, схватил его за плечи, Мел подошёл сбоку, тоже начал тянуть.
— Хватит! Киса, блядь, остановись! — крикнула я, и он, наконец, отступил, тяжело дыша.
Хенк поднялся, лицо разбито, но глаза твёрдые:
— Ты мне по-прежнему друг, Ваня. Даже если ты этого не хочешь.
Киса смотрел на него, весь в дрожи, но промолчал.
А я стояла между ними — посреди разрушенной дружбы, и думала: А ведь мы только начали играть. Только начали жить. А всё уже трещит по швам.
И на этом фоне где-то, совсем вдалеке, звучал голос Бабича:
"Сегодня у Анжелы день рождения..."
Как же странно устроена эта жизнь.
Я подошла к Кисе, попыталась мягко, спокойно, будто глажу бешеную собаку:
— Спокойно. Спокойно. Главное, что сейчас всё хорошо… правда?
Он резко обернулся ко мне, глаза метали искры:
— Что хорошего, а? Где ты тут видишь что-то хорошее?!
Его голос срывался, становился всё громче. — Эта крыса нас сдала! Ты вообще понимаешь, что он сделал?!
Он сделал шаг в сторону Хенка, готовясь налететь снова, но я вдруг обняла его. Сильно. Всем телом, всем сердцем — будто пытаясь удержать не человека, а бурю.
Он застыл на секунду, как будто мир остановился. Я чувствовала, как его грудь ходит ходуном под моей щекой, как сжимается каждая его мышца — и вдруг...
Он оттолкнул меня.
Резко, грубо. Не из злости, скорее из отчаяния, которое не помещалось в нём. Дверь гаража с грохотом распахнулась, и он вылетел наружу, оставив за собой ветер и тишину.
Я стояла секунду, ошарашенная, потом медленно повернулась и подошла к Хенку. Он сидел, опершись о стену, на лице — следы не только удара, но и душевной усталости.
— Вставай давай… — тихо сказала я, присаживаясь рядом.
— Идите. Или вы тоже хотите пнуть меня за это, а? — голос его был глухой, как будто он говорил из-под воды.
— Нет, ты что, Хенк… — я покачала головой, в глазах щипало.
Он тяжело вдохнул, не глядя на меня:
— Когда я пришёл домой и увидел у нас в прихожей куртку того бармена… я просто сорвался. У меня всё перед глазами поплыло.
Пауза. Он сглотнул.
— Оказалось, это Оксана нашла её в море и принесла. А я… я испугался. Испугался, что если всё всплывёт, нас просто найдут всех. Я не хотел подставлять никого, но и молчать уже не мог. Оксана… она подтолкнула меня рассказать.
Мы молча переваривали услышанное. Гена опустил взгляд, Мел отвёл глаза.
— То есть… Оксана тоже всё знает? — спросила я с тихим удивлением.
Хенк лишь кивнул, потом добавил, глядя в пол:
— Нужно Кису успокоить. Иди. Он тебя действительно… ну… ему не плевать на тебя, Вероник. Это точно.
Я смотрела на его опущенные плечи, на боль в глазах. Он не был предателем — он был испуганным парнем, который хотел спасти то, что сам помог разрушить.
И в этот момент я поняла: мы все были просто подростками, пытающимися быть взрослыми в игре, которая вышла из-под контроля.
Я выбежала из помещения.Гараж остался позади, как плохой эпизод, который хочется стереть. Я шла быстро, почти бегом, в голове одна мысль — где он, Киса, куда ты исчез, чёрт бы тебя побрал?
Достала телефон. Открыла его контакт — сердечко рядом с именем будто издевалось.
Раз гудок... второй... третий...
— Ну же, возьми трубку, Киса...
Ответил холодный, безжизненный голос автоответчика:
«Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже…»
Я стиснула зубы, пальцы сжались на телефоне.
Нет, ты не сделаешь этого со мной, не исчезнешь просто так.
Снова звонок. Опять — гудки, потом — тишина.
Перед тем как нажать на вызов в третий раз, я выдохнула и пробормотала:
— Если ты сейчас ответишь… при нашей следующей встрече я тебя поцелую. Честно.
Только нажала «вызов» — он взял.
Охренеть...
— Кис, ты где? — выдохнула я, вся сжавшись от напряжения и неожиданного облегчения.
— Что тебе от меня нужно? — голос его был резкий, раздражённый, но под ним скрывалось что-то другое... усталость? обида?
— Давай встретимся. Пожалуйста. Где ты? — я говорила быстро, не давая ему шанса положить трубку.
Короткая пауза. Потом:
— На бухте.
И — щелчок — сбросил.
Я уже почти бежала. Волосы били по щекам, сердце колотилось.
Бухта. Только бы он не ушёл. Только бы успеть.
А внутри звучал отголосок моего собственного обещания:
если он ответит — я его поцелую.
И он ответил.
Вдалеке, среди прохладной морской темноты, медленно вырисовывался его силуэт — сутулый, одинокий, но такой родной. Я ускорила шаг, сердце колотилось, словно предупреждая: ещё чуть-чуть — и ты сломаешься, Вероника.
Но я уже сломалась. И когда подошла к нему вплотную, не сказав ни слова, просто схватила его за воротник и поцеловала.
Он не замер, не отстранился — наоборот. Его руки моментально обвили мою талию, притягивая к себе, с жадностью, будто боялся, что я исчезну. Моя рука утонула в его волосах, сжала их, будто в этом поцелуе мы доказывали друг другу: ты здесь, ты не исчез, ты мой.
Мы оторвались друг от друга на вдох — выдох.
— Ты опять проиграла. — Он улыбнулся уголками губ, несмотря на ссадины. — Условие уже не считается условием?
— Молчи. — я тихо ответила, вглядываясь в его лицо.
Оно было в ранах, ссадинах, чужой злости и глупых решений.
— Надо обработать. — прошептала я, уже больше себе.
— Может, ещё раз поцелуемся — и всё заживёт? — Он усмехнулся, но глаза его смотрели на меня серьёзно, почти тревожно.
— Ну уж нет. У тебя мама дома?
Он покачал головой в знак отрицания.
— Тогда пошли к тебе.
Мы шли молча, только его тёплая рука сжимала мою — так крепко, будто хотел убедиться, что я никуда не денусь. И я не хотела.
В комнате было полумрачно, тихо. Он сел на кровать, немного уставший, всё ещё не отпуская мою ладонь. Я открыла аптечку.
Взяла ватку, смочила перекисью, подошла. Едва хотела дотронуться до рассечённой брови, как он сказал вдруг:
— Я боюсь.
Я замерла. Он был абсолютно серьёзен.
— То есть драться не боишься, а раны обрабатывать — страшно? — я хмыкнула, едва сдерживая улыбку.
Он только слабо кивнул, будто признаваясь в самом интимном.
Я аккуратно приложила ватку к брови. Он чуть дёрнулся. Я, как мама ребёнку, подула на ранку — и не удержалась, поцеловала его в щеку.
Он удивлённо на меня посмотрел, в глазах — искреннее непонимание, смешанное с нежностью.
Я перешла к его руке — пальцы были содраны, костяшки в корках засохшей крови. Обрабатывала молча, осторожно.
Последней осталась губа. Разбитая, припухшая. Я медленно потянулась с ваткой, но он вдруг взял меня за запястье.
— Не надо. — прошептал он. — Я справлюсь.
Но это было не про боль. Это было про то, как он вдруг притянул меня, резко, с какой-то решимостью, и поцеловал, будто хотел стереть всё, что между нами было.
Я не сопротивлялась. Наоборот, обняла его за шею, и он, не отрываясь от моих губ, усадил меня на себя. Мы дышали друг другом, будто этот поцелуй — не просто желание, а спасение.
На секунду я почувствовала, как его сердце бьётся под моими ладонями — быстро, как у меня.
И в этот момент я точно знала — всё слишком сложно.
И всё слишком... настоящее.
Я отстранилась от его губ, губ с привкусом гнева, боли и чего-то до боли родного. Сделала глубокий вдох и выдох — как после затяжного прыжка в воду.
— Кис, нам надо на день рождения Анжелы. — напомнила я, глядя на него.
Он скривился, губы вытянулись в раздражённую линию.
— Давай не пойдём.
— Нет, мы пойдём. — твёрдо. — Переодевайся, и мне дай что-нибудь. Свитер какой-нибудь.
Он нехотя поднялся, потянулся к шкафу, и спустя пару секунд протянул мне свой любимый чёрный свитер с огненными разводами.
— Супер. — сказала я и, не смущаясь, сняла с себя худи, всё ещё заляпанное пятнами крови. Осталась в чёрном укороченном топике. Его взгляд скользнул по мне, замер на ключицах, на оголённой талии.
— Возбудить меня решила? — прохрипел он, с насмешкой, но глаза выдали — не шутит.
Я накинула свитер и, как ни в чём не бывало, поправила волосы.
— Киса, одевайся давай. — бросила через плечо, направляясь к зеркалу.
Он неохотно начал переодеваться, ругаясь себе под нос, но в итоге мы вышли из дома вместе.
На улице уже темнело, улицы начали мерцать фонарями, как будто город тоже собирался на праздник. Мы шли бок о бок, плечо к плечу, будто всё, что было до этого — оставили в его комнате.
Я заговорила первой, осторожно, как будто пробуя лёд перед шагом:
— Ты прости Хенка... он не виноват. Он правда хотел как лучше.
Он не ответил сразу. Только шумно втянул воздух носом, будто пытался проглотить злость.
И бросил хрипло, почти себе:
— Разберёмся.
После чего плюнул в сторону, прямо на асфальт, будто выплюнул кусок обиды.
Молча шли дальше.
Он держал меня за руку. Крепко.
И даже если в душе у него бушевал ураган — в этот момент он был со мной.
Мы зашли в дом Анжелы, и сразу на нас налетела пьяная, сияющая от веселья хозяйка. В руке бокал, в глазах огонь.
— Оооо, любимая парочка пришла! — с хрипотцой выкрикнула она. — Вы реально встречаетесь?
Я закатила глаза, даже не остановившись.
— Нет, Анжела, не неси фигни.
Анжела задержала взгляд на Кисе, потом снова перевела его на меня — с усмешкой, с той язвительной искоркой, которая появляется у людей, когда им кажется, что они видят тебя насквозь.
— Да действительно, чего это я… чтоб Киса с кем-то встречался… бреееед, — хохотнула и, покачнувшись, ушла обратно в толпу, танцуя даже на ровном месте.
Меня понесло к барной стойке. Прямо, уверенно, как будто за этим я сюда и пришла. Киса, как тень, плёлся за мной.
Я взяла первый попавшийся стакан, плеснула виски и без раздумий выпила залпом — горло обожгло, в желудке вспыхнуло.
— Ты что, — с полуусмешкой сказал Киса, — напиться до потери сознания решила?
Я смотрела на пустой стакан, будто в нём были ответы.
— Я хочу напиться и падать.
Он наклонился ближе, сказал уже тише:
— Влюбиться и плакать?
Я усмехнулась.
— Иди уже, давай. С Борей поговори. Только без драк, понял?
Он смотрел на меня ещё пару секунд — взгляд внимательный, как будто хотел что-то сказать. Но промолчал. Просто кивнул и растворился в комнате, где свет переливался на лицах людей, а музыка всё нарастала.
Я осталась сидеть одна.
Одна, среди чужих голосов, глупых шуток, дешёвого алкоголя и чувств, от которых невозможно убежать.
Виски немного отогрел изнутри, но не спас от пустоты.
Всё было будто не по-настоящему: даже собственная кожа ощущалась чужой.
И в какой-то момент я почувствовала — кто-то смотрит.
Но я не обернулась.
Потому что в этот вечер я выбирала одиночество сама.