Глава 2.
Утро было серым. Даже не потому, что за окном пасмурно — просто всё казалось выцветшим, будто город решил соответствовать моему настроению. Проснулась я от звука открывающейся двери: мать аккуратно заглянула в комнату, думая, что я ещё сплю.
— Вставай, — тихо сказала она. — Через два часа выезд.
Я не ответила. Просто уставилась в потолок, пару минут переваривая реальность: не сон. Всё правда. Меня реально отправляют. Вылет в 12. А сейчас что-то около восьми. Москва снаружи дышала холодным апрельским воздухом, а я внутри — сжалась, как будто предстояло не улететь, а сброситься с обрыва.
Потянулась, медленно поднялась с кровати. Волосы в беспорядке, глаза опухшие, будто я ночью ревела — хотя нет, слёз не было. Только злость, пустота и обида, в которую удобно завернулась усталость.
Я пошла умываться. Холодная вода по щекам. Смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Та дерзкая девчонка, что шутила в классе и вечно нарывалась, будто испарилась. Или просто притихла перед бурей.
Собиралась долго. С каждым брошенным в чемодан предметом хотелось кинуть не вещь, а всю ситуацию. Телефон — за бессмысленные переписки. Зарядку — за то, что держит меня в этом информационном аду. Джинсы — потому что они помнят ту самую ссору.
Мать всё ещё ходила по квартире на цыпочках. Ни криков, ни нравоучений. Видимо, они с отцом решили, что уже поздно — воспитание отложили до лучших времён. Или до чужих рук.
Когда чемодан был закрыт, я встала у окна. Глянула вниз на мокрый асфальт, на машины, на свой дом, на этот район, где прошла вся жизнь. Казалось, я не еду в Коктебель — я уезжаю из жизни вообще.
— Всё? — отец появился в дверях. Уже одет, в куртке, с ключами в руке.
Я кивнула, взяла чемодан, накинула худи и пошла за ним.
Мы ехали в полной тишине. По радио что-то монотонно вещали про пробки, прогноз погоды. За окном мелькали здания, улицы, остановки — всё знакомое, родное. Всё, что не знало, что меня больше не будет здесь.
Отец изредка бросал взгляды в зеркало заднего вида, но ничего не говорил. А я смотрела в окно, глядя, как Москва отступает. Как будто город сам не хочет прощаться.
Когда подъехали к аэропорту, он резко затормозил, вышел первым и открыл багажник. Достал мой чемодан, поставил на тротуар.
Я вышла. Небо было тяжелое, низкое. Самолёты взлетали в серую вату.
— Ну, удачи, — сказал он, будто отпускал меня на каникулы, а не на ссылку.
Я посмотрела на него, криво улыбнулась.
— Спасибо. Передай Коктебелю, что едет бунт.
Он не ответил. Только тяжело вздохнул и пошёл обратно в машину.
Я осталась стоять с чемоданом, как на границе мира. В одном кармане — билет. В другом — наушники. В голове — бардак. А в сердце…
А в сердце уже выстраивался план.
***
В салоне самолёта пахло чужими жизнями — духами, кофе, пережёванными мыслями и страхами. Я устроилась у окна, вжавшись в кресло, застегнула ремень и смотрела на полосу, как на границу реальности. Пока лайнер медленно выкатывался на взлёт, внутри меня разгорался пожар — не от страха, а от злости. На родителей. На школу. На этих ебаных родственников, которые согласились "приютить девочку на перевоспитание", будто я — котёнок с улицы, а не человек.
— Пусть потом не жалуются, — прошептала я себе под нос, — сами позвали.
Никто не сможет меня "исправить". Это смешно. Характер — не пятно, которое можно стереть. Я такая, какая я есть: с огнём под рёбрами, с языком острым, как лезвие, с душой, которая не умеет молчать, когда всё вокруг требует покорности.
Пока самолёт отрывался от земли, меня чуть повело назад — и в этот момент я окончательно поняла: всё. Обратной дороги нет. Слишком поздно передумать. Москва осталась внизу, крошечной игрушкой. А я теперь — по направлению в никуда, где меня никто не знает, и где все будут пытаться втиснуть в рамки. Только вот…
Не выйдет. Я не влезаю.
Полёт тянулся мутно. Как будто и не летела — а просто зависла между прошлым и будущим. Кто-то рядом дремал, кто-то листал меню, кто-то трепался. А я молчала. Накручивала на палец наушники, думала, сколько времени займёт дорога от Симферополя до Коктебеля. И с каждым километром ненавидела это всё сильнее.
Когда шасси коснулись земли, я не вздохнула с облегчением. Наоборот — в груди сжалось. Встречи не было. Родственник, по словам отца, должен был ждать уже в Коктебеле. Тут — я одна.
В зале прилёта творился привычный хаос: люди метались, чемоданы грохотали по плитке, кто-то спорил с таксистом, кто-то плакал в телефон. Я выдохнула, сжала ручку чемодана и пошла вперёд, как танк. Проверка документов, беготня от стойки к стойке, дикая очередь за багажом — я проклинала всё. Самолёты. Аэропорты. Этот день. Всю эту идею с «переездом на перевоспитание».
Потом началось веселье с транспортом. Поезд до Коктебеля — это не так просто, как кажется. До вокзала сначала надо добраться. Я вышла из аэропорта, как в ад: воздух как будто тяжелее, чем в Москве, вязкий. На улице уже жарило солнце. Толпа. Таксисты облепили, как мухи:
— Девочка, довезу недорого!
— К вокзалу? С багажом? Давай сюда!
— Отвали, — буркнула я одному, прокатив чемодан мимо.
Села в автобус. Давка, духота, запах чужих потных апрельских подмышек. Какое, нахрен, «новое начало»? Это конец.
Доехала до вокзала. Гулкий, пыльный, облупленный. Искала табло с отправлениями, матерясь про себя. В телефоне связь то ловила, то нет. Поезд до Феодосии с пересадкой. Потом — маршрутка до Коктебеля. Вот это квест, блядь. Почему бы не устроить ещё и спринт с чемоданом наперевес?
— А можно ещё сложнее? — прошипела я, увидев, что мой вагон стоит где-то в самой заднице платформы. Пот катился по спине, настроение — под плинтус. Люди вокруг были чужими, вялотекущими, а я — как сноп искр в их медленной мяте.
Наконец я влезла в вагон, бросила чемодан на верхнюю полку и плюхнулась на жёсткое кресло у окна. И пока поезд начинал движение, я смотрела вперёд и думала:
Ну что, Коктебель. Жди. И молись, чтобы не пожалеть, что приютили меня.
Поезд трясся так, будто хотел вытрясти из меня остатки терпения. Окна покрывались слоем пыли, кондиционер не работал, где-то в соседнем вагоне ревел ребёнок, а в моём — кто-то громко жевал чипсы, не стесняясь ни себя, ни человечества.
Я вытащила телефон, подключила наушники и открыла соцсети.
Пальцы машинально листали ленту — кто-то выкладывал фотки с кофе, кто-то с тренировок, кто-то уже выложил сторис из центра Москвы. А я, как чертова золушка, уехала на юг, только без туфли и без бала — зато с чемоданом и нервным тиком.
— Да где вы все, блядь… — пробормотала я, набирая голосовой кому-то из подруг.
Связь лагала. Пыталась дозвониться — сброс. Потом снова. Потом просто висело "ожидание подключения" и белый экран. Мать его, крымская связь, да чтоб её.
Я психанула, ударила ладонью по подлокотнику и выключила экран. Хотелось швырнуть телефон в окно, но это был единственный мостик к моей прежней жизни. Даже если он весь в трещинах.
На экране мигнуло уведомление.
Сообщение от отца:
Отец: На вокзале Феодосия тебя встретят. Всё договорено.
Ну хоть что-то, мать вашу, нормальное. Не придётся рыскать по Коктебелю в поисках какого-нибудь "сына двоюродного брата" с табличкой Вероника и глазами наркомана.
Доехала. Вышла из поезда — и тут же накрыло пыльным, тёплым, вязким воздухом. Вокзал облезлый, как после войны. Вокруг куча народу, все куда-то тащат свои сумки, кричат, торгуются, жуют, ругаются.
Я отошла в тень, встала у колонны у входа, поставила чемодан рядом, облокотилась на него и уставилась в одну точку.
Прошло 10 минут. Потом 15. Потом 20.
Ну охуеть теперь. Опять ждать. Я, конечно, девочка терпеливая, но не до такой же степени.
Собиралась уже звонить отцу и орать, но тут заметила его.
Он шёл по платформе, как будто немного запыхался, но при этом уверенно. Высокий, светлый, в зелёной куртке и джинсах, волосы будто выгорели на солнце — такая блондинистая голова, чуть растрёпанная. Вид нормальный. Даже чересчур. В его облике не было ни намёка на деревенщину, как я ожидала.
Чего? Вот это папашка не договаривал… — подумала я с прищуром, скрестив руки на груди.
Он подошёл ближе, чуть улыбнулся и протянул руку:
— Привет, ты же Вероника? Я Боря.
Я фыркнула, не пожав руки, только кивнула:
— Ага, она самая.
И с лёгким прищуром добавила:
— Не учили, что женщины не должны ждать парней?
Он застыл, будто не понял сразу, серьёзно ли это. Потом смутился, улыбнулся криво:
— Прости, задержался немного. Дорога, пробки…
— Ага. Пробки в Коктебеле. Звучит как анекдот, — пробурчала я, всё ещё не особо довольная.
Он взял мой чемодан, будто так и надо, и направился вперёд.
Я шла за ним, смотрела на его спину и думала: Ну что, Боря… ты ещё не знаешь, с кем связался. Добро пожаловать в мою личную бурю.
— Дом ваш далеко находится? — спросила я, глядя на Борю искоса. — Может, такси вызовешь?
Он усмехнулся спокойно, будто к моему настроению уже привыкает:
— Сейчас мой друг приедет за нами. Довезёт.
Я аж остановилась и дернулась бровью:
— Зашибись… ещё и не на такси. Ну а чё, я же прям обязана прочувствовать весь местный колорит с первого дня.
Боря молча кивнул, но уголки губ у него дрогнули — то ли от смеха, то ли от понимания, что с характером у меня всё по-настоящему.
Мы стояли у выхода с вокзала. Солнце било в глаза, вокруг сновали курортники с чемоданами, кто-то ел мороженое, кто-то продавал кукурузу, а я стояла, как на каторгу.
И тут я услышала, как что-то громыхнуло — двигатель закашлялся, фара на перекосяк, крыло будто держится на вере в чудо.
Подъехала развалюха. Старая, будто из девяностых, с облупленной краской и трещиной на лобовом стекле.
— Только не говори, что это он... — процедила я сквозь зубы, уставившись на машину, как на проклятие.
Боря, ни капли не смутившись, пошёл навстречу и облокотился на капот. Из машины вышел парень, явно постарше нас. Лет двадцать с лишним, в яркой кислотной куртке, с наглой ухмылкой на лице и уверенной походкой.
— О, здорово, брат, — сказал он, хлопнув Борю по плечу. Они обменялись какими-то своими взглядами, полными намёков и приколов.
Я подошла к ним, покатила глазами, всем видом показывая, что эта сцена — издевательство над здравым смыслом.
Боря обернулся ко мне:
— Знакомься, это та самая родственница — Вероника.
Я вскинула бровь, переглянулась с этим другом, потом выдала с выражением:
— Можно без знакомств, ладно? Всё равно скоро свалю с этого говна.
Парень удивлённо хмыкнул, но ничего не сказал. А я села на заднее сиденье этой ржавой ласточки, откинулась на спинку и подумала:
Если начало было таким, боюсь представить, что дальше. Но зато будет весело. Хотя бы мне.
Мы тронулись с места. Салон пах бензином, старой обивкой и дешёвой жвачкой. Двигатель гудел, как будто умолял не разгоняться слишком сильно. А мне хотелось молчать. Но не получилось.
Пока мы петляли по кривым улочкам, Боря с Геной,его имя я услышала в разговоре,увлечённо болтали.
— Ну что, сегодня всё по плану? — спросил Гена, бросив взгляд на Борю.
— Ага, Ритка сказала, что уже всё готово. Музыка, свет, алкоголь. Будет движ.
— Хорош, — кивнул Гена. — Надеюсь, девчонки нормальные будут, а не как в тот раз.
Они оба засмеялись, а я фыркнула с заднего сиденья, не сдержавшись:
— А что за тусовка? Неужели даже в этой помойке вы веселиться умеете?
Оба обернулись. У Бори уголки губ дёрнулись.
— Ну, до московских движух нам, конечно, далеко, — сказал он. — Но да, наши тусовки тоже неплохие. Иногда.
Я подалась вперёд, упёршись локтями в спинку сиденья перед ним:
— Я с вами тогда.
Он обернулся, взглянул на меня чуть с вызовом:
— Не думаю, что мой отец тебя отпустит. Ты же сюда на перевоспитание. Не забыла?
Гена заржал. Такой сухой, грубый смех, почти издевательский:
— Ну да, его батя строгий. Всё-таки мент.
Мир как будто на секунду подвис. Я замерла.
— В смысле… блять… мент?! — проговорила я, вытягивая каждое слово, будто пыталась его прожевать, но он не лез в глотку. — Куда меня отец, сука, сплавил?!
Гена продолжал ухмыляться, а Боря глянул на меня через плечо:
— А ты как думала? Тебя же не в лагерь с кострами и гитарой отправили. А к отцу-опера. Папа у меня — местная легенда, если что.
— Легенда, — передразнила я, — в смысле тот, кого все боятся? Чудненько. Просто охуительно. С Москвы в Коктебель, да ещё и под крыло менту. Отец, блядь, сюрприз устроил, вот не подвёл.
Гена хохотнул:
— Да не бойся ты, он нормальный. Если не борзеть. А если борзеть — ну… тебе же хуже.
Я прищурилась:
— Я? Борзеть? Та ладно… Я просто вежливо выражаюсь, когда вижу перед собой пиздец.
Машина дернулась на повороте, Боря чуть не подавился смешком, а Гена посмотрел в зеркало, явно с интересом:
— Слушай, Боря, она мне начинает нравиться.
— Это ненадолго, — спокойно бросил он. — Просто подожди, пока она познакомится с моим батей. Там всё быстро пройдёт.
Я откинулась на спинку, сложив руки на груди и выдохнув. Пейзаж за окном сменялся — море где-то сбоку, а впереди, вдоль трассы, покосившиеся заборы, облупленные дома и редкие прохожие. Картинка жизни, от которой мне хотелось сбежать обратно в Москву.
Но, чёрт возьми, я ещё покажу им, кто кого перевоспитает.