ЭФФЕКТ ДОМИНО [18+]

Три году спустя. Франция, Париж.

— Ваш зеленый чай, — произнесла француженка бариста, что стояла напротив Кристиана и одновременно полировала столик кассы. Ее кудрявые волосы обрамляли темное личико, касаясь прядями лба и щек. В руки попал стаканчик с невидимым напитком за стенками серого пластика, а Кристиан посмешил на улицу. Нет, это была не она.

Париж стал просыпаться от холодной дремы и наконец пустил в округ солнце. Угрюмые лица людей немного сменились на более светлые, если не считать исключением их ругань на самом романтичном языке мира. Все вокруг было великолепным, прям также как она и рассказывала. Художники напротив Эйфелевой башни, рисующие очередной никому ненужный шедевр, который на деле выглядит как жемчужина среди хлама, но скромно оцениться в пару десятков евро в ломбарде или оценщика. Рядом с проходящим парнем, протекала Сена. Река, по которому ходили экскурсионные лодки с полной дюжиной воодушевленных туристов, видевшие этот город впервые. Как и Кристиан. Он свернул чуть поодаль, ближе к западу. Центральные улицы сменялись более плоскими и захудалыми, которые больше напоминали запах крысиной норы, нежели свежего багета. Люди будто поснимали свои пальто и береты, променяв их на старые кожаные куртки с армейскими сапогами. Лица людей стали еще более угрюмей, когда кто-то из них стал объединяться в протест. Насчет чего неизвестно. Французская речь Кристиану была неизвестна. Он недовольно прошел подальше, бросив стаканчик в урну, покончив с напитком, а затем прошелся по улочке местных модельеров, как двое из них перекрывали друг друга из витрин.

— C'est un tissu magnifique, monsieur. (Это изумительная ткань, месье.) — уверял молодой консультант, выучивший совсем недавно состав каждого элемента находящегося на стеллажах бутика.

— Que dites-vous! Il ne résistera même pas au froid. (Что вы! Она же не выдержит и мороза.) — пожаловался джентельмен в очках и строгих брюках, кажется лет сорока, а затем вежливо выложил руки в знак протеста. Манеры.

— Mais nous n'avons pas de froids si rigoureux pour que la veste puisse vous sauver! (Но у нас нет таких морозов, чтобы жакет смог спасти вас!) — подметил парень, уверяя мужчину как тот задумался.

Но Кристиан не понял ни слова. Ему напомнило это случай с Лиамом и Джексоном. Когда Джексон за пару минут до ее смерти обманул ее сообщением о погибели Кристиана, чтобы выкрасть деньги лежащие на кухонном столе, а Лиам пожимал руки. Он прошел дальше, пока не остановился у Лувра и не остолбенел. Его ноги проследовали к миллиардной очереди, но что-то его остановило. Запах. Снова этот запах. Мед с мускусом. Стало дурно. От страха тот свернул на вправо. Он сделал большущий круг и снова столкнулся с башней — предела мечтаний каждого туриста и романтика. Он оглянулся в поисках лавочки, но на них то расслаблялись бездомные, либо играли бедные студенты на гитаре. И все же пару евро, Кристиан пожертвовал одному из таких бедняков, а сам уселся ближе к центру. Юноше казалось, что ему наврали и ловко повели за нос, но как бы не так. Цветы вокруг распускались бутонами, каждый смех, каждый звук казался ему совсем далеким и чуждым, будто он наблюдал за спектаклем из-за стеклянной стены, где актеры только-только приступили к профессии, не заканчивая академию. Все казалось таким лицемерным, фальшивым и безнадежным. Если что-то и напоминало ожидаемое счастье, то позже быстро расплывалось в воздухе остатком сигарет. Внезапно пришла мысль, и тот вооружился размышлять. В миллионный раз.

«Я здесь, как ты и мечтала. В Париже. Честно, я представлял его другим. Это ведь предел твоих мечтаний. Я долго размышлял над тем, как впервые увижу его и рисовал в голове красивейшую Сену, а на деле это только выхлопы бензина смешанные с погибшей рыбой, что задохнулась от недостатка воздуха. Прошло три года. Я окончил обучение, получил диплом, кажется даже и без особых сложностей. Правда Мистер Локвуд потребовал более развернутый ответ, но с этим я справился. Хах, со второй попытки..»

Вечерело. Местоположение сменилось на ледяной пляж «Paris plages», но люди потихоньку сместились ближе к эпицентру всей лживой красоты. Он остался почти один, но это не особо помешало ему.

Sufjian Stevens — fourth of July (instrumental + rain + birds)

«Ты права, хах. Пляж в Париже и вправду пахнет нами. Медом и морем. Так странно, что я осознал: я окончательно переехал в Берлин. Я покинул Нью-Йорк почти сразу же, только, если приезжал по вопросам учебы, но и то, не задерживался больше чем на пару дней. Не могу там находиться. Понимаешь, все будто замедлилось. После твоей смерти, будто замолчал весь Нью-Йорк. Никакого шума машин, щелканий клавиатур, музыки на центральной Авеню. Ничего. По крайней мере, так казалось только мне. Твое имя не прозвучало в Университете, в главном коридоре не было портрета в мемориальной ленте, ничего, что могло напомнить о тебе. Тебя будто никто не знал. Только я. А я знал все. Знал, что ты на самом деле мерзла в Бронксе и ожидала чего-то не наступающего. Мирилась с бедностью, проживала все это в одиночку. Я так и не могу понять почему ты избегала меня. Что послужило причиной? Конечно, я никогда не узнаю, но размышлять над этим я и не переставал. Только спустя год я осознал насколько все плохо. Я не раз слышал, как ты плачешь в ванной, а чтобы я не услышал, ты включала воду в раковине. почему-то сквозь сон мне казалось, что мне это снится, но я ошибся. почему мне не хватило смелости подойти к тебе тогда? сказать, что все будет в порядке, взять тебя за руку и отнести обратно? Мне не было плевать, я забоялся. Забоялся, что смогу дотронуться до того, что не положено касаться. Будто я вижу не тебя, а кого-то другого. Того кого я никогда не знал.. Хотя видел тебя каждый день. От утра и до ночи, но что-то мешало мне это сделать. Страх? Возможно. Иногда складывается ощущение, что я тебя и не знал. Я видел тебя другой. Совсем другой. Воодушевленной, окрыленной, но когда я увидел твои.. пропавшие кудри — я все понял. Понял, что было скрыто. Я размышлял над этим так много, что в один день подумал, что забыл тебя. Но цокаясь бокалами, видя пролетающую звезду, замечая одинаковые цифры на часах и поднимая голову над самолетом - я загадываю тебя. Загадываю, чтобы ты была в порядке и простила меня, даже, если такое не прощают. С тобой же все хорошо там? Ты часто снишься мне, я слышу твой запах у Лувра, перед сном я представляю тебя рядом со мной. Разве тебя забудешь? Прошло три года, но я не могу перестать видеть тебя в проезжающем автобусе или растущих клематисах. А еще твои холсты, в которые я влюбился. Ты решила, что они не годятся ни на что кроме мусора, но я их сохранил. Висят в моей спальне, по порядку. От твоих двенадцати лет до последних лет. Помню как недавно смотрел на твое рисование. Ты снова была так эти увлечена. твоя левая ладонь смешалась с цветом сирени, потому что ты никак не могла выбрать нужный оттенок. Ты такая красивая. Жаль, что это мне тогда приснилось. Держа в руках твои белые щеки от которых исходила смерть, я на минуту задумался о своем предназначении. Неужели я должен был сделать это с тобой? Я не хотел, правда не хотел..

Он вздохнул. Рейс приближается. Заходить в аэропорт еще никогда не было так ожидаемо. Париж не таков каким представляла его Кэтрин. И это душило. Неприветливое поведение местных и бюрократия до мозга костей, вызвали в нем психоз. Разочарование от несоответствия реального Парижа и представлений блондинки сели поперек друг другу. Но сейчас, когда Парижский синдром был поставлен на второй план при перелете в Берлин — все испарилось.

«Я буду думать о тебе еще слишком долго, чтобы отпустить. Буду искать ответы на свои вопросы. У них никогда не будет верных ответов, не будет найденной истины, но я продолжу это. Буду бороться за тебя, пусть даже, если тебе это сейчас не нужно.. Я останусь твоей нелепой копией. Случайно возьму твою привычку, пошучу твоей шуткой, прослушаю старый блюз, присмотрюсь к бежевому пальто и захочу посетить музей. Ведь часть тебя навсегда осталась во мне..

Самолет взлетел. Небо стало постепенно подниматься от скорости самолета. Руки вцепились в столик, хватая рядом стоящий пакет для неожиданных случаев. Голова закружилась, но внимание привлекло мимо проходящая стюардесса с копной светлых волос. Нет. Это не она.

«Прости меня, малышка.»

Выбрать Млечный путь проще, нежели уйти; считать бесконтрольно потерянные звезды проще, чем расстаться с манией. Страха не было потерять всю вселенную, покоренную и разгаданную, все просторы, бесконечные, вспышки неуловимых планет, потому что они уже подкожно, внутривенно. Закончить тиранию своего мира значило для нее — закрыть со всем прошлым, пусть даже, если пропало будущее. Будущее было порождено, но не ее руками. А его.