О коротышке, которой я болею

(2 часть. 4 глава.)

Аня Форджер.

Мы с Бэкки легли спать поздно. Было слишком сложно пережить увиденное днём. Неужели мы с Демиан ом действительно виноваты в этом... Она ещё и была беременна от него... Чёрт! Да если наша любовь только портит всем жизнь, то она мне не нужна! Я не хочу, чтобы кроме нас с ним страдали и окружающие нас люди. Не хочу вечно страдать. Не хочу, чтобы он страдал.

Последнее в моей голове звучало наиболее громко. Зачем я играю с ним? За что причиняют такую боль? Я чувствую себя последней тварью! Он прилетел ко мне с другого конца света из-за каких то нескольких слов. Мне. Нужен. Твой. Голос. И это действительно была правда, но... Он ведь уехал из-за того что я каждый день тестировала его нервы на прочность. Ненавижу тебя, Десмонд! Зачем ты такой хороший? Зачем я такая сука? Ах если бы я была другой... Нужно заканчивать это. Умерло два человека. Я не готова жертвовать большим из-за собственных временных чувств.

Бэкки перевернулась на другой бок лицом ко мне, больно ударив по руке, когда она перекинул свою через меня. Я обернулась. Она спала. Обняв её в ответ, я скоропостижно отправилась в страну грёз.

Land of Dreams.

Я открыла глаза. Передо мной был морской берег и прекрасный закат. Я огляделась вокруг. Везде сидели мои одноклассники, неподалёку стоял профессор Генри в своём фирменном костюме. Бэкки бегает за Юэном с его же отобранным водяным пистолетом, Эмиль бежит за ней, с криками, что она бешеная.

Я помню этот день. Когда мы все были в четвёртом классе, у нас была добровольно-принудительная поездка на море летом, впрочем никто и не был против.

Рядом со мной появилась человеческая тень. Этот кто-то сел и вытянул ноги, ощутив как их оббивают топлые волны. Я уже знала кто это был. Это был он. Я молчала, знала, что он сам заговорит.

— Они ведут себя, как придурки, да? — не привычным для меня голосом спросил мальчуган с разбитым коленками.

— Почему? Они довольно милые, — я улыбнулась, только сейчас осознавая, что в моей голове просто проигрывается повтор того случая и моё тело делает то, что делала тогда, говорит то, что я говорила тогда, тем же голосом, той же манерой речи.

— Мне кажется твоя глупая подружка нравится ему.

— Кому? — тут даже сейчас я удивилась.

— Юэну.

Только сейчас я осознала, что это и тогда было заметно. И Демиар это тогда сказал. Я внимательно посмотрела на его возраст. Он практически ничем не отличался от себя сейчас. Только черты ница стали мужественней и пропала детская припухлость. Не по годам взрослый. Слишком понимающий взгляд.

— Да, наверное. Она много кому нравится, у него нет шансов. — знала бы я, как тогда ошибалась.

— Мне тоже нравится девчонка. Думаешь у меня нет шансов? — я ни тогда, ни сейчас не поняла к чему это он. Тогда я подумала, что ему тоже нравится Бэкки. Сейчас же, наблюдая за их взаимобулингом я могу с точностью сказать – это была не она.

— Так... давай ложись, рассказывай, какая она.

Я положила его голову к себе на колени, будучи ребёнком не испытывая никакого стеснения, что нахожусь в одном купальнике. Он же был в белой рубашке и синих шортах. Какой же милый он был, когда был маленький.

Он взглянул на меня снизу вверх, и в его глазах — этих бездонных, слишком взрослых глазах — я увидела не ребёнка, а того самого Демиана, которого знаю сейчас. Отзвук будущего в прошлом. Солёный ветер трепал его тёмные волосы.

— Она… упрямая, — начал он, и его голос, детский и чистый, звучал странно диссонируя с глубиной взгляда. — Всегда лезет, куда не просят. Говорит то, что думает, даже когда это глупо и не вовремя. Она смеётся слишком громко и всегда попадает в истории. Она… причиняет боль. Не специально. Просто потому, что рядом с ней всё становится слишком ярко, слишком сильно. И от этого больно.

Сердце у меня в груди сжалось. Я смотрела, как розовые отсветы заката играют на его щеках, и пальцы сами собой потянулись к его волосам, чтобы откинуть прядь со лба. Я делала это и тогда. Рефлекторно. Нежно.

— А ещё она добрая, — продолжил он, закрывая глаза. — Ко мне тоже, но старается это скрыть. Прячет доброту за колкостями, как драгоценность в грубом сундуке. Боится, что её сломают. Или украдут. Она думает, что она сильная, потому что может быть колючей. Но она сильная, потому что, даже напугавшись, всё равно делает то, что считает правильным. Даже если это правильное – ужасная ошибка.

«Он, возможно говорит обо мне», — пронзила меня мысль сейчас, в этом сне-воспоминании. Но маленькая Аня на пляже, та девочка, чьими глазами я сейчас смотрела, лишь задумчиво хмыкнула.

— Звучит как головная боль, — сказала я тогда своим звонким голоском. — Зачем тебе такая?

Он открыл глаза и посмотрел прямо в меня. Прямо в душу той, кто наблюдала изнутри.

— Потому что без неё тихо, — тихо ответил он. — И пусто. И эта тишина… она громче любого крика. Она съедает изнутри.

Волна накатила, окатив нас тёплой пеной. Он не шелохнулся. Я почувствовала, как моё сердце забилось чаще. Не от понимания, нет. От смутного предчувствия. От инстинктивного желания защитить этого глупого мальчишку от той тишины, которую он описал.

— Ну, тогда борись, — сказала я с наигранной бравадой. — Если она того стоит. Дай ей конфетку или защити от дракона. В сказках всегда так.

Он улыбнулся. Слабая, печальная улыбка, не по годам уставшая.

— В жизни драконы часто выглядят как обычные люди. А конфеты… их легко принять за яд. Всё перепутаны. — снова сказал он, будто передомной сейчас был не маленький мальчик, а тот Демиан, который сейчас спит в общежитии и ненавидит меня.

Мы замолчали, слушая крики чаек и смех Бэкки. Я смотрела, как горизонт пожирает последний кусок солнца, окрашивая всё в багровые и лиловые тона. В этом сне я чувствовала двойное дно. Наслоение прошлого на настоящее. Я, сегодняшняя, измученная виной и страхом, смотрела на исток. На тот самый пляж, где всё началось. Где наше странное, болезненное, неразрывное притяжение было ещё просто семенем, случайно упавшим в песок.

И тогда я, сегодняшняя, решила нарушить сценарий воспоминания.

Не своим голосом, а голосом мысли, направленной прямо в него, в этого мальчика-эхо, я спросила:

— Зачем ты показываешь мне это?

Он на моих коленях вздрогнул. Его глаза снова открылись, и в них не осталось ничего детского. Только понимание. Бесконечная, утомительная печаль того, кто видит слишком много.

— Потому что ты хочешь всё оборвать, — сказал он, но его губы не шевельнулись. Звук родился прямо у меня в голове, низкий, бархатный, голос взрослого Демиана. — Потому что ты решила, что наша любовь – это грех, за который другие платят жизнями. Ты считаешь её временной. Но она с тобой навсегда.

Я (внутри, снаружи, везде) на мгновение перестала дышать. А разве нет? Два человека мертвы! Из-за нас! Из-за этой игры в кошки-мышки, из-за моей гордыни, из-за твоего… твоего идиотского характера!

— Они умерли из-за того, что та девчонка хотела умереть, — прозвучал его голос, твёрдый и ясный. — Не из-за нас. Мы были лишь предлогом. Искрой в пороховом погребе, который складывали не мы. Винить искру – бессмысленно.

Но я не хочу быть искрой! – закричала я мысленно. Я не хочу, чтобы горело всё вокруг! Я не хочу, чтобы ты страдал! Видеть, как ты летишь через полмира, потому что мне вдруг "понадобился твой голос"... это же эгоизм чистой воды! Я — сука, Демиан! Понимаешь? Я мучаю тебя, потому что не знаю, как по-другому!

Он медленно поднялся с моих колен и сел рядом, повернувшись ко мне. Пейзаж вокруг нас задрожал, поплыл. Окрики профессора Генри, визг Бэкки — всё это растворилось в нарастающем гуле прибоя. Остались только мы двое на пустынном берегу под багровым, почти кровавым небом.

Теперь он выглядел точно как сейчас. Высокий, с резкими чертами, в той же белой рубашке, закатанной по локтям.

— Ты страдаешь от самой себя, — сказал он вслух. Его настоящий, притягательныц, бархатный голос. — От того, что тебе нужно проверять границы, доказывать, что тебя не сломать. Ты отталкиваешь меня, чтобы увидеть, оттолкну ли я в ответ. А я… я страдаю от себя. От того, что вижу слишком много. Вижу боль, которую причиняет нам обоим эта русская рулетка без правил. Вижу твой страх. Вижу, как ты ненавидишь себя в эти моменты. И принимаю это. Потому что даже твоя ненависть к себе – часть тебя. А я принял всё.

— Это неправильно! — слезы текли по моим щекам, теперь я тоже выглядела так же, как сейчас, в свои 15, и я чувствовала их солёный вкус. Так нельзя! Надо остановиться, пока не стало ещё хуже! Пока… пока не случилось непоправимое с нами.

Он взял мою (её, нашу) руку. Его ладонь была тёплой и шершавой.

— "Непоправимое" уже случилось, Аня, — он произнёс моё имя, и всё внутри содрогнулось. — Ты вошла в мою тишину и разрушила её. Навсегда. Можно разбежаться по разным углам планеты. Можно вырвать друг друга из жизни. Можно найти кого-то другого, проще, спокойнее. Но тишина… она уже никогда не будет прежней. Она теперь всегда будет звенеть твоим отсутствием. Это и есть "непоправимое".

Я смотрела на наши сцепленные руки. Детскую, маленькую, и его — большую, с чёткими суставами. Прошлое и настоящее сплелись в тугой узел.

— Ты говоришь, наши чувства временны? — его голос стал тише, интимнее. — Всё в этом мире временно, Аня. Жизнь временна. Но это не значит, что ей не стоит жить. Наша любовь не идеальна. Она — уродливая, нервная, вся в шрамах и синяках. Она требует жертв. Но она — наша. Реальная. Не сказка про конфеты и драконов. А про выбор — каждый день, несмотря на боль, на страх, на глупость и ошибки, выбирать быть рядом. Даже когда хочется убежать.

Он поднёс мою руку к своим губам и коснулся её легче, чем ветер.

— Если ты решишь убежать… я не стану тебя останавливать. Я дал тебе слово. Но моя тишина будет ждать. Всегда. Потому что другого "непоправимого" для меня уже не существует.

Пейзаж начал распадаться на пиксели. Море, небо, песок — всё смешалось в водоворот цвета. Его образ тоже стал прозрачным, невесомым.

— Я так тебя боюсь, — призналась я последней, отчаянной мыслью. Боюсь этой власти надо мной. Боюсь, что без тебя я – ничто. Боюсь, что с тобой я – разрушительница.

Его почти невидимая улыбка была печальной и бесконечно нежной.

— Я тоже боюсь. Каждый день. Но мы пережили уже столько. Переживём и это. Вместе.

И мир поглотила тьма. Не тишина. А тёплая, густая тьма, полная отзвуков прибоя и шёпота его последних слов. Они вибрировали у меня в костях, в крови, заполняя ту самую пустоту, которую он описал.

Проснулась я от того, что Бэкки во сне что-то бурчала и уткнулась носом мне в плечо. За окном было ещё темно. На щеке засохли солевые дорожки — от моря во сне или от слёз наяву, я не знала.

Сердце билось тяжело и громко, но уже не в паническом ритме. А мощно, натужно, как мотор, вытаскивающий тяжелый груз из трясины.

«Тишина будет звенеть твоим отсутствием».

Я закрыла глаза, чувствуя вес руки Бэкки на себе. Её безмятежное дыхание. Жизнь, которая продолжается, хрупкая и требующая защиты.

И я поняла. Бегство — не защита. Это капитуляция. Капитуляция перед теми, кто действительно виновен в тех смертях. Перед страхом. Перед собственной слабостью.

Мы не искра в пороховом погребе. Мы – два шторма, столкнувшиеся над одним океаном. Да, наши волны могут захлестнуть берег. Да, они ломают всё на своём пути. Но океан без шторма – это болото. Застой.

Я осторожно освободилась из объятий Бэкки, встала и подошла к окну. На востоке уже разливалась первая, жидкая синева. Рассвет.

Он сказал, не станет меня останавливать. Хорошо. Значит, останавливаться не буду. Но и бежать – тоже.

Нужно просто… развернуться. И пойти. Не навстречу, нет. Это было бы слишком просто. А параллельно. Рядом. Глядя на один и тот же горизонт. Принимая его штормы. И свои. Не как наказание, а как данность. Как сложный, опасный, единственно возможный для нас маршрут.

Я достала телефон. Экран осветил лицо в темноте. Одно сообщение. Одно слово. Не "прости". Не "вернись". А то, что было правдой. Тогда, на пляже. Сейчас. Всегда.

"Мне нужен твой голос."
Сообщение прочитано.

———————————————————

Тадам🎁🖤