Наше пересечение

Ледяные стены одиночной камеры хранили в себе крики заключённых, их ужасающие истории, от которых стынет кровь в жилах, а уровень тромбоцитов от испуга повышается до критической отметки. Мизерное окошко со стальной решеткой высоко на стене, куда заключённый уж точно не сможет достать, железная кровать с тонюсеньким ветхим матрасом, железный стол в середине комнаты и низкий стульчик, как для маленького ребёнка: то ли для того, чтобы показать заключённому его уровень, то ли просто для издевки, — весь интерьер камеры.

Страшно ли было здесь находиться?

Да, — ответит вам Вильям Мелтон и даже не попытается соврать. Какой уж теперь толк от его натуры.

Сколько же дней он здесь провёл? Неизвестно. Вильям пытался считать, но всё-таки сбился. От стресса в первые дни он вообще не понимал, что происходит. Последующие были как в прострации. А дальше началось принятие безысходности и ожидание, когда всё это закончится. А закончится, конечно же, не скоро. Очень нескоро. Вильям осознавал это как никто другой. На собственной шкуре ощущал то, как медленно, в его случае критически медленно, течёт время. Каждый день казался годом, еда помоями, охранники зверями, а мысли в собственной голове пожирающими.

Когда пришла осознанность происходящего, он начал размышлять: можно ли было этого избежать? Нет, не залечь на дно, после покушения на дочь. Избежать в корне. И Вильям пытался честно ответить на этот вопрос и ведь даже пришёл к ответу. Правда, не очень утешительному. Он такой, какой он есть. Из дерьма не сделать золото, а из золота дерьмо. Рано или поздно он стал бы тем, кто он есть сейчас: безжалостный ублюдок с дырой в сердце, которую он отчаянно заполнял деньгами.

Хорошо, давайте попытаемся оправдать его, раз уж на то пошло. Может, у него была отвратительная обстановка в семье, отчего от недостатка внимания со стороны родителей он поддался плохому влиянию парней с улицы? Нет. По крайней мере, обстановка дома была у него намного лучше той, что он создал в своём для своих детей. Тогда быть может это неразделённая любовь? Туше. Что бы он там не рассказывал, какие бы байки это ни были, — он никогда не любил Аннабель настолько, чтобы потерять себя от её отказа. Он просто хотел получить её, а она мало того, что отказала ему, так ещё и унизила. Тогда как же он стал таким монстром?

Вот что я вам скажу: монстрами не рождаются, монстрами становятся. Нас определяют наши поступки, наше мышление, рассуждения, наше видение жизни. Вильям изначально рос в далеко не лучшей обстановке: его родителям было на него плевать, пусть далеко это не заходило, например, до насилия. Глядя на своих родителей, деспота-деда, он постепенно впитывал в себя их образы, строя свою собственную оболочку из гнили. Методом проб и ошибок Вильям пришёл к тому, что всё, что в этой жизни нужно, — это деньги. Деньги решают всё, — думал маленький Мелтон. Можно ли его осуждать за это? Не вижу в этом смысла, ведь все мы любим деньги. Только каждый по-разному добивается их. Один трудится на работе днём и ночью, другой обманом забирает у старушек квартиры. А Вильям решил идти по головам, чтобы вырезать для себя место во влиятельном обществе и стать тем, кто не станет считать эти чертовы деньги. И ведь у него получилось. До чего же целеустремленным оказался Вильям Мелтон. Дедушка наверняка будет гордиться мной, — самодовольно фыркал Вильям. Будет, милый. Определенно. Уж он-то точно будет тобой гордиться.

Вильям перекатился на другой бок, сопровождаемый мерзким скрипом, который резал уши, кровати. Правый бок оказался в ещё более плачевном состоянии, и Вильям, кряхтя, лёг на спину, сложив ладони на груди и судорожно вздохнув от резкой боли в позвоночнике. Он даже предположить не мог, что убьёт его раньше: эта идиотская кровать-садистка или годы заключения.

Глядя в потолок, он вытащил из кармана штанов изрядно помятую фотографию и поднёс её к лицу. Из-за жуткого освещения разобрать, что же было запечатлено на фотографии, было невозможно. Но это Вильяму и не нужно было: он уже назубок знал, что и где расположено на фото. Это была единственная вещь, которую ему оставили. И он дорожил ею, как бы это банально не звучало. Самое интересное ведь то, что это не банкнота.

Бежевая стена в позолоченную полоску и на её фоне маленькая белокурая девочка. Волосы прямо спадают с плеч и переливаются на закадровом солнце. Лицо пунцовое, даже недовольное: носик сморщен, щёчки покраснели, брови сошлись у переносицы, губки надуты бантиком. Хрупкие плечи напряжены, ладони в кулаки. Его маленькая малышка Грейси. Вильям вздохнул, засунул фотографию поглубже в карман и закрыл глаза. Хватит с меня на сегодня, — решил он.

Любил ли он её? Конечно. Но любовь эта была извращённой. Сам Вильям считал, что делает вклад в её будущее. Жизнь далеко не простая вещь, — рассуждал он, — ей нужно уметь правильно управлять. И он с малых лет учил её этому. По крайней мере, ему так казалось. И вот сейчас, когда его дочь засадила в тюрьму, он чувствовал не ненависть, а своего рода гордость. Ученик превзошёл своего учителя.

Что-то заскрежетало в скважине, а затем железная дверь распахнулась со стуком.

В дверном проеме стоял Майкл и улыбался, а позади него пара охранников с недовольными лицами. Поправив накрахмаленный пиджак непонятного цвета, Майкл сверкнул белозубой улыбкой и зашёл в камеру.

Вильям хмыкнул.

— Вильям Мелтон, как я рад тебя видеть, — отнюдь не доброжелательным голосом пробасил Майкл и подошёл к столу в середине комнаты.

Мелтон закатил глаза и планировал отвернуться к стенке, чтобы не видеть самодовольное лицо бывшего приятеля, но внезапно возникшие охранники перед его койкой одним толчком перевернули его на живот, сцепили наручниками руки на спине, а затем жестко подняли и поставили на пол.

Вильям зло прокряхтел проклятия, и тогда один из охранников, что отличался особой жестокостью над заключёнными, схватил его за шею и притянул к себе так, чтобы губы были около уха.

— Не рыпайся, Мелтон. Одно лишнее движение — и ты навсегда пожалеешь о том, что родился на свет.

— Ладно вам, мальчики. Не запугивайте моего друга, — прозвучал следом приторный голос Майкла.

Охранник дёрнул Вильяма в сторону и усадил на стул. Затем двое скрылись, перед этим что-то шепнув на ухо Майклу.

Когда же бывшие друзья остались наедине, Вильям позволил себе сплюнуть на пол, а затем вызывающе посмотрел в глаза Майкла.

— Ну что, не молчи, рассказывай. Как тебе новые хоромы? Достойные великого и непобедимого Вильяма Мелтона?

Вильям молчал. Говорить с предателем он не хотел. Более того, желал ему смерти.

Майкл закатил глаза.

— Не хочешь говорить — не надо. Тогда слушай, как я снес твой офис и построил на его месте...

— Мне плевать.

— Что?.. Что ты там бубнишь себе под нос? Проклинаешь меня, да? А я между прочим...

— Мне плевать, — громче повторил Мелтон и отвернулся.

Это не было ложью. Ему и в самом деле было безразлично, что стало с делом всей его жизни. Сейчас это уже не имело никакого значения.

— Взрослый человек, а лжёшь как мелкий поганец, — прошипел Майкл, перегнувшись через стол и расставив ладони.

Вильям усмехнулся.

— Если это то, за чем ты пришёл — позлорадствовать, то можешь проваливать. Сегодня у меня есть планы получше.

— Поесть эту клейкую кашку, дать другим заключённым пару раз ударить себя в лицо, а затем лечь спать на жёстком матрасе? Это твои планы? — негодующе и как-то обижено крикнул Майкл.

И даже на этот раз Вильям смолчал, хотя обычно отличался агрессивным характером. Повысить на него голос значило вырыть себе могилу. Но не сейчас. Тот Вильям Мелтон, кажется, канул в лету.

— Ты — сукин сын, слышишь меня? Ублюдок, — Майкл уже не мог держать себя в руках от напирающей ярости. Он пришёл сюда с целью показать Мелтону насколько тот облажался, но он даже в ус не дует. Ему всё равно. И этот факт выводил Майкла из себя ещё больше. Он выиграл. Он выиграл практически непобедимого Вильяма Мелтона, который из года в год их дружбы, начинающейся с самого университета, получал всё, что хотел себе сам Майкл. Он всегда был лучше, но добивался этого мерзкими путями, и ведь ничего ему за это не было. А Майкл, который проходил тернистый труд, получал всего на всего — ничего.

Несправедливость, — выл Майкл и обещал себе, что однажды он покажет ему кто здесь король.

Вильям повернулся и лениво скользнул взглядом по краснеющему лицу Майкла:

— Это всё?

— Ненавижу! Ненавижу тебя! — зарычал Майкл. Он потянулся к Вильяму и схватил его обеими руками за шею. — Умри. Умри, гнида. Такие как ты не должны существовать.

Он все кричал и кричал. Кричал все то, что накопилось за долгие годы их «дружбы». Из-за криков охрана быстро вбежала в камеру и оттащила Майкла от задыхающегося Вильяма. Но даже тогда первый не успокоился, а второй всё так же молчал.

— Вы же говорили, что все будет тихо спокойно, — проворчал один из охранников Майклу. — Если главный узнает, что нам заплатили за личную встречу с ним, то нас накажут.

Тот отмахнулся.

— Насрать. Я убью его.

Мелтон хрипло рассмеялся, схватившись за шею. Тогда Майкл рванул в его сторону, но охранники быстро скрутили его и повели к выходу, но перед этим он успел выкрикнуть:

— Ты будешь гнить в тюрьме, жалкий мудак, пока я получаю всё внимания, все деньги, абсолютно всё, — но увидев, что слова не возымели желанного эффекта, он выплюнул: — Какого это осознавать, что я буду вести твою дочь к алтарю сегодня?

Вильям замолк. Он поднял покрасневшие глаза на Майкла.

Тот выдохнул и расхохотался. Наконец-то он пробил его броню.

— К алтарю? — тихо повторил Вильям, все ещё не веря.

Он наивно полагал, что Грейс всё-таки не разведётся с Арчером. Ведь он помнил любовь, которую видел в её глазах, смотрящих на этого мальчишку. Именно по этой причине он снизошёл и позволил им пожениться. Но сам сказал дочери, что это стратегический ход ради блага компании. Все было далеко не так. Да и какой толк от сотрудничества с компанией родителей Арчера, если они перешли в ресторанный бизнес, а это было не интересно Вильяму. По крайней мере, не настолько, чтобы выдавать дочь за их сына.

— Плохо слышишь, Мелтон? Твоя дочь сегодня станет женой этого Диего, а я буду играть роль отца на свадьбы. Может, даже понянчу их детишек. Ты же знаешь, что ей осталось немного до предполагаемой даты родов. Так вот Грейс даже предложила назвать мальчика в честь меня. Ну и я, естественно, не мог отказаться.

Вильям поднялся и в ярости пнул стул в сторону Майкла.

— Лжец! Ты лжёшь. Лжёшь! Надо было стрелять раньше, тогда я бы успел и тебя прикончить.

Охранники переглянулись. Кого же держать: дикого заключённого или не менее дикого гостя? Один из них подбежал к Вильяму и ударил того в живот, отчего он упал на пол и начал кашлять кровью. Другой же быстро вывел хохочущего Майкла.

Так и закончилась легендарная дружба, длившаяся годы, пропитанные болью, желчью и желанием стать лучше другого.

***

Находясь в коконе смешанных ощущений, Мария покрутилась перед зеркалом повторно, чтобы наверняка знать, нет ли где складок на платье, не задралось ли оно, всё ли хорошо смотрится. Встав боком к зеркалу и повернув голову так, чтобы видеть спину, она дернула плечом, чтобы пряди волос плавно спали на спину. Темно-каштановые волосы — её новый цвет, который она сделала в очередной период маниакальной стадии, в последний раз, когда она ещё ощущала этот «полёт эмоций», необузданность диких мыслей, — прекрасно сочетались с темно-зелёным, с оттенком изумрудного, платьем, которое она решила надеть на свадьбу.

Изначально ей до безумия хотелось тоже быть в белом, чём-то элегантном, но, когда рассудок встал в позу злой мамы, Мария осознала, как это неудачно будет смотреться. Блистать на свадьбе должна лишь невеста, — такой тактики поддерживалась Мария, но все же вертелась перед зеркалом битый час, сходила на укладку, маникюр и прочие прелести жизни далее по списку. Хотелось выглядеть хорошо, но не для гостей. Нет, вовсе не для них.

Впервые ей хотелось выглядеть блистательно лишь ради одного человека.

Даниэль же в это время стоял за стеной с телефоном у уха и пытался успокоить взвинченную маму. Признаться честно, парень удивился, когда Диего пригласил и родителей Даниэля на свою свадьбу. Это было приятной новостью и необязательным, уже давно ненужным, подтверждением сути их дружбы. Они были уже как семья.

— А я тебе говорю: мы опоздаем на свадьбу и все из-за твоего отца, — ворчала мама в трубку, чем-то шурша. Скорее запаковывала подарок для будущих молодожёнов.

Даниэль закатил глаза и сел на кровать, не боясь помять брюки.

— Мам, прекрати себя накручивать. Мы ещё даже не вышли, так что не расстраивайся и не думай ни о чём таком. Все придём вовремя. И не кричи ты так на папу, ты же знаешь, как он обожает свадьбы. Пусть собирается сколько угодно, без него точно не начнут.

— Он, конечно, обожает свадьбы... но когда нам ждать вашу? Мы очень любим Диего, но хотелось бы...

— Не надо, — резко перебил Даниэль, ставший мягким голос матери.

— Ну как не надо!?

— Мама, — тихо зарычал Даниэль.

Видимо слишком громко, раз дверь в спальню приоткрылась и в щелочке появилась голова Марии.

Даниэль повернул голову в её сторону и замер.

Она была сногсшибательная. Её оливковая кожа блестела под светом люстры, брови с изящным изгибом чем-то уложены, губы ярко накрашены красной матовой помадой. Тело облечено в длинное обтягивающее платье с провокационным декольте. Мягкая кожа так и притягивала вдохнуть ванильный запах, погладить, даже ущипнуть. А эти пухлые губы...

Мысли Даниэля прервал скромный вопрос матери:

— Не кричи на мать. Лучше скажи дату празднования. Ты уже не молод, пора бы и жениться. А если Мари против, так давай я с её мамой поговорю, замечательная женщина. Обещаю, она будет твоей! Только скажи — сразу.

— Мама... — страдальчески застонал Даниэль и сбросил вызов. Да, за это получит подзатыльник, но уже лучше это, чем слушать её бред.

Мария, увидев, что теперь можно зайти, грациозно прошла в комнату.

Бесконечные чертовы ноги, — взвыл внутренний голос Даниэля. Он уже представлял, как он посадит её на стол, эти ноги обвивают его торс, а он глубоко входит в неё с каждым жестким толчком, пока красные ногти Марии царапают его шею. Он будет гладить правой рукой её гладкое бедро, а левой придерживать за упругую маленькую попку, чтобы прижимать её к себе ещё ближе. Он укусит её за шею, оставив свой след, и признается в самых сильных чувствах.

— Даниэль? — переспросила Мария, смущённая его пристальным взглядам. От неловкого положения она сцепила ладони в замок, отчего сильнее прижала плечами груди друг к другу.

Мать твою, — уже вне себя умолял Даниэль.

— Да? — с дрогнувшей улыбкой и пересохшим горлом спросил он.

— Я слышала, ты кричал. Всё в порядке?

— А.. да, все отлично. Не переживай. Просто мама, ты же знаешь её, — он пожал плечами. Ему казалось, что он стоит как вкопанный и тупо пялится на неё, поэтому дабы разрядить обстановку, Даниэль делал какие-то хаотичные движение.

Мария отвела глаза и тихо спросила:

— Я тут подумала, может нам всё-таки поехать вместе, ну, как друзья?

— Не думаю, что это будет хорошей идеей.

Плечи девушки поникли, руки опустились по швам, да и сама она перестала светиться.

Мария хотела спросить что-то ещё, но Даниэль демонстративно посмотрел на часы и сказал:

— Встретимся там, а то время уже поджимает.

— Но сейчас ведь только два?

— Я заеду за родителями.

С этими словами парень вышел из комнаты, а затем захлопнулась входная дверь.

Мария зажмурилась.

Почему? — вздыхала она.

Всё началось, когда Диего уехал за Грейс. Ремиссий у Марии практически не было, и почти все время депрессия сменялась гипоманией, причем, чем сильнее эпизод гипомании, тем хуже депрессия. Один из дней, когда её рассудок дал сбой, Мария не помнит абсолютно, словно тот отрезок не жизни просто взяли и вырезали, но вот что она помнит отчетливо, как Даниэль забирал её откуда-то. Он снова ворчал, она снова психовала. И в больную голову девушки прокралась сумасшедшая идея: позволить Даниэлю воспользоваться собой. Она видела в этом выход. Вдруг он от меня отстанет, получив то, что желал, — решила Мария.

Следующей настала депрессия. Она была глубже, чем все предыдущие: Мария потеряла себя в избытке грусти, ненависти к себе, к своим поступкам. Тогда её начало тошнить. Абсолютно от всего: она буквально не могла дышать запахом еды. Причина стала ясна — две полоски.

Страх. Дикий страх из-за перспективы стать матерью, но ещё больший за то, что ее болезнь передастся ее ребёнку. Мария когда-то клятвенно обещала себе даже не думать о беременности: нельзя обрекать ребёнка на такие мучения. Но, к сожалению, всё сложилось иначе.

Мария видела лишь один выход. Привязав один конец веревки к ручке двери, а другой обмотав вокруг шеи, она захлопнула дверь на ключ и начала идти. Каким-то чудом, в квартиру неожиданно зашёл Даниэль, узнать, как там его любимая: она уже несколько недель страдала депрессией, а тут ещё и недавний звонок Диего, после которого она очень долго проплакала, заперевшись в комнате. Он услышал хриплые стоны умирающей Марии, которая продолжала идти, ограничивая себе доступ к кислороду. Ему не составило труда догадаться выломать дверь.

Найдя её в таком состоянии, он и понятия не имел, что на этот раз стало причиной, но посчитал причиной депрессию и неутешительную новость о брате. Мария молчала. Просто рыдала, прижав ноги к груди, скрутившись в кокон. Он отвёз ее в клинику немедленно, осознавая, что дальше так быть не может: она будет принимать таблетки и это окончательное решение.

Курс терапии довольно быстро поставил её на ноги. Чувствуя себя значительно лучше, чем раньше, Мария всё-таки решилась признаться во всем Даниэлю. Было ли это роковой ошибкой в их отношениях? Кто его знает.

Рассказ Марии вонзил нож в сердце Даниэля: насколько же она ненавидит его, раз хочет избавиться от из ребёнка таким путём. Он поклялся ей, что больше не заикнется о чувствах. Отныне они друзья. Но Даниэль также хочет учувствовать в жизни ребёнка, если Мария, конечно, все ещё хочет его оставить.

И вот уже недели он ведёт себя холодно по отношению к ней, не проявляя больше эмоций, чем положено. Это сказалось на гордости девушки.

Как он мог так быстро забыть меня? Неужели всё это было несерьёзно?

И по закону подлости внезапно пропащие чувства Даниэля поспособствовали возникновению сильных чувств Марии. Но только теперь уже было поздно: их связывала лишь дружба.

***

В церкви собрались абсолютно все близкие и друзья. Первые ряды лавочек были забиты, а последние всё-таки пустовали: Грейс настояла на том, что звать своих дальних родственников она не собирается, а у Диего их не оказалось.

Священник ещё не вышел, невеста где-то пропадала, а взволнованный, немного испуганный Диего стоял рядом с Даниэлем, который недавно подъехал. Сначала Фуэнтес удивился:

— Дай угадаю, моя сестра снова показывала характер, ты усыпил её и засунул в багажник? — с преувеличенным весельем спросил Диего, засунув ладони в карманы.

Чтобы отвлечься от волнения, он решил полностью вовлечь себя в беседу с гостями и начать с Даниэля. Именно странное выражение отчаяния на лице лучшего друга подтолкнуло Диего подойти к нему первым.

Даниэль нахмурился и притихшим басом ответил:

— Мы по раздельности. Мне нужно было забрать родителей, так что...

— Ты и без моей сестры? Это шутка какая-то? — удивленно спросил Диего и хотел рассмеяться, но серьёзное, унылое выражение лица Даниэля его остановило. — Вот дерьмо. Рассказывай.

И Даниэль и вправду всё ему выдал, не мог больше молчать. Он давно разрывался между тем, чтобы излить душу Диего или по-прежнему делать вид, что ничего за время его отсутствия не произошло. Но сейчас был день его свадьбы, поэтому Даниэль умолчал некоторые подробности, а точнее аборт Марии. Пусть узнаёт позже, так будет лучше для всех.

Диего только успел открыть рот, как двери церкви открылись, и вошла Мария. Она тут же нашла взглядом Диего, который замер, смотря на неё, неожиданно подмигнула ему и пошла в его сторону. Уже подходя ближе, она заметила и стоящего рядом Даниэля. Тогда она вытянулась по струнке и сжала губы.

Что за дерьмо, — спросил свой внутренний голос Диего и решил просто понаблюдать за ними.

— Привет, мальчики. Надеюсь, я не опоздала? — мило спросила Мари, но всё-таки до конца она так и не смогла скрыть свою нервозность. Она то и дело поглядывала на Даниэля, который даже не смотрел в её сторону.

— Как видишь — нет. Грейс все ещё не готова, а без неё начинать смысла нет, — пожимает плечами Диего. Обстановка становятся напряженной, и он решает пошутить, чтобы хоть как-то исправить положение дел: — Хотя у меня всегда есть Даниэль в запаске. Ну что, выйдешь за меня?

Даниэль пихает Диего в плечо и улыбается.

— Иди в задницу, ублюдок.

— А ты уже приготовил её для меня? — поигрывает бровями Фуэнтес. Даниэль прыскает со смеху, и они продолжают шутить между собой, будто неловкой паузы вовсе не было.

Мария смотрит, как они веселятся, понимает, что она лишняя, и с болью в сердце уходит в комнату, где готовилась Грейс.

***

— Бабушка! — стонет Грейс, когда что-то острое, скорее всего уже сотая шпилька, проходится острым концом по коже головы.

— Я впервые в жизни держу в руках эти штучки, так что не смей на меня ворчать, леди, — в свою защиту ворчит Скарлет и берет ещё одну «штучку» с туалетного столика. Пальцы порхают вокруг голову Грейс, пытаясь найти убежище. Найдя свободное место, женщина радостно улыбается и почти ликуя, отправляет шпильку в шевелюру внучки.

— Так и знала, что надо было нанять мастера, — себе под нос пробубнила Грейс.

Скарлет услышала её и фыркнула:

— Ты видела, какие деньги они требуют за эту мелкую работенку? Да я в два счёта сделаю всё бесплатно.

— При этом изуродовав меня, — добавляет Грейс.

Скарлет закатывает глаза и отходит от стульчика, на котором развалилась её внучка.
Она поднимает глаза на зеркало и смотрит на неё в отражении.

— Смотри, какую красоту я тебе сделала.

Девушка раскрыла зажмуренные от боли глаза и посмотрела на своё отражение. Бабушка была права, прическа и вправду была просто идеальной. В первую их встречу, она выглядела прекрасно, и, вероятно, подбирала каждую деталь образа сама.

Подобие венка, в который вплели свежие бутоны маленьких ночных фиалок, идеальные русые локоны, которые ползли по спине и доходили почти до поясницы. Грейс уже давно собиралась отстричь их, но решила сделать это после родов, которые должны были случиться уже в этом месяце. Скарлет и Грейс с открытыми ртами наблюдали за зеркалом, как за самой изящной бабочкой, и восхищались.

Дверь в комнату приоткрылась и голову просунула Мария. Она хотела пошутить что-то непристойное, но увидев бабушку Грейс промолчала.

— На тебя уже жалуется Диего, — проходя внутрь, говорит она.

Скарлет и Грейс оборачиваются. И на лице последней расцветает маленькая улыбочка, которая кажется усталой. Последний месяц беременности измотал её, а процессия свадьбы только ухудшает её состояние. Она хотела бы сыграть свадьбу после родов, но Диего настоял на обратном.

— Да? — удивлённо спросила Грейс.

— Похоже, мы с тобой тут задержались, работая над твоей прической, — ответила за Марию Скарлет.

Грейс сморщила нос, вспомнив все шпильки, вколотые ей в кожу.

— Мне, наверное, пора оставить вас. Пойду, отыщу твоего дедушку, Грейс, пока он с кем-нибудь не повздорил. Ты же знаешь его.

— О да, Диего с ним даже рядом не стоит, — хохочет Грейс и машет уходящей из комнаты Скарлет.

Как только дверь закрывается, Грейс аккуратно сползает со стула и притягивает Марию в объятия.

— Я рада, что ты пришла, — искренне говорит она.

— Даже и не знаю, что на это ответить. Я, конечно, не самая хорошая подруга, но твою свадьбу пропустить я точно не смогу.

— И то только потому, что здесь бесплатно кормят, — дополняет сказанное Марией Грейс и отстраняется, погладив её напоследок по спине.

Мари хлопает глазами и хмурится.

— Не...

— Да ладно тебе. Я тоже здесь только из-за халявной еды, так что ты не одна такая, — подмигивает Грейс.

Наконец осознав, что подруга пошутила, Мария расслабилась и рассмеялась.

— Я уже успела подумать, что ты всерьёз.

— Я заметила, — Грейс щурится, глядя на подругу и вкрадчивым голосом спрашивает её: — Ты сегодня совсем не своя. Что случилось?

Былое расслабление, которое пришло всего несколько секунд назад, сменилось тревожностью. Мария отводит глаза в пол, закусив нижнюю губу. И плевать, что помада смажется.

— Мари, не молчи. Ты не слышала, что беременных нельзя волновать? А я не просто беременная, я — Грейс. Твоя сумасшедшая подружка, так что давай, выкладывай.

— Может, после церемонии? Я не хочу портить тебе настроение...

— Сегодня мне уже его никто не испортит. Не после того, как я прочитала статью в интернете, что дети в утробе матери могут плакать. Представляешь, его никто не слышит, он в темноте, совсем один, — в едва заметно припухших от недосыпа глазах Грейс заиграли блики.

Мария тут же начала бодро махать ладонями перед её лицом.

— Не смей! Тебе нельзя сейчас плакать. У тебя же уже все накрашено.

— Плевать, — взвыла Грейс, выпятив нижнюю губу от досады. Конечно же, ей не хотелось смазать всю эту шпаклевку на её лице. — Мой Ди...

— Грейс, давай мыслить здраво: Ди твой ребёнок. А ещё он ребёнок Диего. Ты думаешь, он будет плакать? Он скорее лишний раз пнет тебя, если чего-то испугается.

В дверь постучали.

— Девочки, священник уже тут. Пора выбираться и становиться миссис.

Слёзы из глаз Грейс мгновенно улетучились, Плечи выпрямились, нос вздернулся вверх, а губы сжались в предвкушающую улыбку. Она уже собиралась выходить, но задержалась.

Взяв Марию за ладонь, она посмотрела ей в глаза. Та же недоуменно ответила взглядом.

— Я помню свой вопрос. Не думай, что я забыла.

***

День, который они ждали. День, который не вписывался в их предполагаемое будущее. Мальчик с судимостью, обвиняющий себя в самых ужасных смертных грехах, обиженный на жизнь и на самого себя. Девочка с непростым характером, который образовывался как хитиновый скелет вокруг неё в виде дополнительной защиты, чтобы никто никогда больше не обижал, как это делала её семья. Казалось бы, что общего между ними? Как судьба свела рельсы, чтобы два поезда жизни слились в один, общий, где они уже будут не одиноки?

На все эти вопросы есть лишь один ответ: так было нужно. Им было предназначено встретиться, таким непохожим, но одновременно, словно копиями друг друга. И пусть они не два пазла, цепляющиеся друг к другу и сотворив картинку. Но друг без друга они больше не смогут — сломаются. Так кто же они друг другу, если уход одного способствует смерти другого?

В первую очередь это нелюбовь. Это взаимопонимание: они знают, через что прошёл каждый из них, как им было тяжело, из-за этого прощают все грубые слова и неправильные поступки, понимая, что сделано это было не специально — они просто по-другому не могут. Это дружба. Они словно старые друзья, встретившиеся пасмурным днём на мокрой после дождя лавочке. Они шутят друг над другом, смеются вместе, доверяют друг другу самые сокровенные тайны. И да, это, безусловно, любовь. Непростая, начавшаяся неправильно, извращенно, болезненно, но сейчас, когда каждый из них осознал, что их ждёт вместе и что порознь, всё изменилось. Сейчас они дышат тем, чем дышит другой. Спят крепко прижавшись друг к другу, боясь потерять даже на миг — тогда ночной кошмар сбудется. Целуют друг друга, признаются в любви, ругаются, бьют посуду и клянутся убить. Но остаются вместе, оба сложные, непростые, как и их история.

Диего посмотрит в глаза Грейс, не увидит в них страха или сомнения и выдохнет. Поправит смокинг, вдруг, что не так, и станет неотрывно следить за Грейс, идущей к алтарю. Она же улыбнётся, выпрямит спину, поднимет глаза вверх и скажет спасибо.

Он возьмёт ее за руку, чтобы она аккуратно поднялась по лестнице, поцелует быстро в лоб и произнесёт клятву. Она закатит глаза на эту формальность и просто скажет: «Я тебя люблю». И ему будет этого достаточно.

Теперь нет двух одиноких, разбитых сердец. Есть семья Фуэнтес, где Диего будет мудрым отцом, а Грейс станет вечно беспокоящейся мамочкой. Прочитав это, становится смешно. Как? Грейс и Диего? Ни за что. И вы будете правы. К этому ещё им предстоит идти и идти, набираться жизненного опыта, воспитывать детей и себя, а пока они под радостный гул гостей приникнут друг к другу с поцелуем и будут благодарить Бога, за их встречу в той раздевалке.