глава 21
Он был ужасно холодный. Слишком долго пробыл на улице. Я расстегнул куртку, положил Роджера за пазуху и снова застегнулся, чтобы укрыть его от ветра и начавшегося снегопада. Из ворота куртки высовывалась морда, я тихонько поцеловал ее. Холодные усы пощекотали мне губы.
Я понес Роджера домой, аккуратно обходя скользкие места, чтоб не упасть. Сквозь слезы я еле разглядел наш дом и по дорожке сразу пошел в сад. Шел и говорил с Роджером — рассказывал про конкурс, про то, как замечательно пела Джас, про то, что только теперь я понял слова песни, и про то, как они меня изменили. Сказал, что мне хотелось, чтобы мама нами гордилась, и поэтому — только поэтому! — я выставил его из гостиной. Объяснил, что запер дверь, потому что мы репетировали, а я так мечтал понравиться маме. Дурак был. Потом-то до меня дошло, что все зря, да только поздно дошло.
— Мама врунья. Она меня бросила, и, что бы я ни делал, она все равно не будет меня любить, — шептал я Роджеру и все ждал: сейчас он мяукнет или заурчит, чтоб я знал, что он меня простил. Но он молчал.
Я подошел к пруду. Что дальше? Похоронить Роджера? Ни за что! Чтобы он лежал под землей, гнил... Меня чуть не стошнило. Я крепче прижал Роджера к себе. Я был готов вечно держать его на руках, и пусть он зальет мне кровью всю футболку.
Но надо же было что-то делать. Роджер заслуживал достойного конца. Я подумал о Розе на каминной полке. Хорошо бы и моего кота туда. Я представил рыжую урну с прахом Роджера. Можно было бы разговаривать с ним, и гладить, и обнимать, когда захочется. И вдруг у меня словно глаза открылись. Я понял, почему Роза живет в урне на каминной полке. Почему у папы не хватает духу развеять ее над морем. Почему он дарит ей торты на день рождения, почему пристегивает ремнем в машине и почему на Рождество подвешивает чулок возле урны. Он не может отпустить ее. Он так сильно любил ее, что не может расстаться.
Я упал на коленки, зарылся лицом в рыжую шерсть и рыдал, пока не перехватило дыхание. Из носу текло, в голове шумело, лицо опухло, а я все рыдал и никак не мог остановиться.
Сзади распахнулось окно, и папа позвал:
— Джейми, домой! Холодно.
Я не тронулся с места.
Если нельзя оставить себе самого Роджера, пусть у меня будет хотя бы его пепел. Я нашел две палки, одну зажал ногами, другую взял в правую руку и принялся тереть палкой о палку. Левой рукой я прижимал Роджера и пел ему в ухо, чтоб он не услышал, как трутся палки, и не испугался. Ничего, однако, не вышло. Палки были сырыми, не загорались.
Я услышал, как открылась задняя дверь, и обернулся. Папа.
— Холодно же, — сказал он и оборвал себя. — Роджер!
Папа поставил меня на ноги и обнял, в первый раз на моей памяти. Крепко-крепко обнял. Как будто защищал. И я уткнулся ему в грудь. Плечи у меня тряслись, всхлипы раздирали горло, я замочил слезами всю папину футболку. Он не говорил мне: «Ну-ну, успокойся», не спрашивал: «В чем дело?» Знал — как больно говорить вслух.
Когда я выплакал все слезы, папа похлопал меня по спине и расстегнул мою куртку. Я не мешал ему. Он взял у меня Роджера — мягко, медленно, бережно — и опустил на землю. Тронул его веки и осторожно прикрыл их. Остекленевшие шарики исчезли. Казалось, Роджер крепко спит.
— Подожди здесь, — сказал папа.
С грустью в глазах, но с решительно сжатыми губами он скрылся в доме. Минуту спустя вернулся, неся лопату и еще какой-то небольшой предмет, который он сунул в карман.
— Сожжем его... — начал я, но папа перебил:
— На снегу нам костер не развести.
Я попытался поднять Роджера, забрать отсюда. Не хотел, чтобы моего кота закопали в землю. Папа схватил меня за руку.
— Его больше нет, — сказал он и кивнул сам себе. Глаза его наполнились слезами, но он глубоко вздохнул и сморгнул их. Снова кивнул, словно принял важное решение. Начал копать. Сказал: — Что бы то ни было, оно исчезло. — Голос его звенел печалью, которая была мне понятна.
Быстро не получилось. Земля затвердела. Пока папа работал, я гладил Роджера по голове и все повторял, как я его люблю. Слезы, оказывается, не кончились, текли и текли по щекам. Я не хотел, чтобы яма стала нужной глубины, не хотел, чтобы папа бросил лопату. Я еще не был готов к расставанию. Откуда-то появилась Джас. Я даже не заметил когда. Только что ее не было — и вдруг сидит рядом со мной на корточках, тихонько плачет, гладит окровавленную шерсть Роджера. Волосы у нее опять ярко-розовые. Перекрасилась.
Папа слишком быстро закончил.
— Все, — сказал он. — Ты готов?
Я затряс головой.
— Мы с тобой одновременно это сделаем, — прошептал он и вынул из кармана тот небольшой предмет. Золотую урну. — Вместе сделаем...
Миссис Фармер говорила, что иногда бывает слишком холодно для снега. Именно такое было у папы лицо — слишком печальное для слез. Он подошел к пруду. Джас встала, плотно обхватила себя руками. Я поднял Роджера. Папа открыл урну. Солнце светило ярче, чем утром. Его лучи играли на золотой урне, и она вся сверкала.
Я подошел к яме. Папа вытряхнул на ладонь немножко Розы. Нет, не Розы. Розы больше нет. Папа вытряхнул на ладонь немного пепла. Я опустил Роджера в могилу. Папа глубоко вздохнул.
Я тоже вздохнул, только еще глубже. На пару секунд все замерло. Чирикнула птичка, ветер качнул голые ветки яблони. Папа разжал руку. И не сказал: «Прощай». Теперь уже незачем было. Роза ушла давным-давно.
Пепел покружил над прудом, мешаясь со снегом, падающим с неба, опустился на воду и утонул. Возле листа лилии проплыла моя рыбка. Я взялся за лопату, подцепил ком земли. Ладони, сжимавшие металлический черенок, взмокли. Я держал лопату над ямой и не мог перевернуть. Не мог высыпать землю прямо на своего кота. «Роджера больше нет, — сказал я себе. — Его нет. Это не он. Роджер исчез». Слова не помогли. Я не мог отвести глаз от черного носа, от серебряных усов и длинного хвоста. Мне хотелось вытащить Роджера из могилы. Я еще не привык к тому, что он умер.
Папа опять наклонил урну. Новая порция пепла высыпалась на его ладонь. Сжав зубы, папа перевернул руку. Пепел Розы упал в пруд. Если папа смог, значит, и я смогу. И я ссыпал землю в могилу.
На Роджера не смотрел — не мог видеть, как под комками мерзлой земли исчезает его тело. Я прошептал:
— Я тебя люблю. Ты всегда будешь самым лучшим моим котом. Я буду по тебе скучать. — И принялся быстро-быстро закапывать могилу. На папу не оглядывался. Потому что, если б я прервался хоть на одну секунду, у меня не хватило бы духу продолжать.
Я прихлопал холмик поровнее и отшвырнул лопату, словно она была заразной. Неужели я своими руками это сделал? Я был сам себе противен, и весь мир был мне противен. И в животе у меня было противно, и в сердце, и в голове. Джас обнимала меня за плечи, а я ревел. Роджера больше нет! Я никогда его не увижу. Думать об этом было невыносимо. Я отогнал страшные мысли, вытер глаза и заставил себя посмотреть на папу. Он все еще стоял у пруда и сыпал в воду пепел Розы. Крошку за крошкой.
Я двинулся к нему и потянул за собой Джас. Мы встали по обе стороны от папы и смотрели, как падает пепел. Моя рыбка, весело виляя хвостом, выписывала затейливые узоры в глубине. Несколько крупинок пепла опустились на золотую спинку и прилипли к блестящим чешуйкам.
Осталась всего одна горсточка пепла. Последние крупицы высыпались папе на ладонь. Он приподнял урну и потрясенно заглянул внутрь — пусто! Руки у него дрожали.
— Папа, — неожиданно сказал я, — не надо.
Папа зажал в руке последние крошки пепла.
— Что?
Дышал он хрипло, и лицо было белее, чем снег вокруг.
— Не надо, — повторил я. — Оставь себе.
Папа покачал головой.
— Розы больше нет, — с усилием проговорил он и поднял над водой руку. — Это не она.
Я перестал плакать и прошептал:
— Знаю. Но это было ею. Частью ее тела. Оставь себе. Хоть немножко.
Папа взглянул на меня, я — на него, и какая-то искра пронеслась между нами. Он ссыпал остатки пепла в золотую урну.
Мы все замерзли и пошли в дом. Папа на пару минут поднялся наверх, а Джас тем временем налила всем чаю. Мы пили его в гостиной, молча. Каминная полка без урны выглядела пустой. Должно быть, папа отнес урну к себе. Подальше с глаз. Но, когда ему станет особенно грустно, он ее достанет. 9 сентября, например. Я вот никогда-никогда не забуду, что Роджер умер 6 января. Даже если у меня будет еще тысяча котов. Потому что с Роджером все равно никто не сравнится.
Мы выпили чай и просто сидели и смотрели друг на друга. Что-то важное произошло с нами сегодня. Все изменилось. И пусть у меня все так же крутило в животе, и там, где сердце, болело, и горло саднило, и слезы все не останавливались, я знал, что не все перемены к худшему. Случилось и что-то хорошее.
Джас не начала есть. А папа пока не бросил пить. Но мы целый день были вместе. Может, особо и не разговаривали, но и по своим комнатам не расходились. Посмотрели кино. Джас предложила «Человека-паука», но я сказал, что не хочу, и она поставила какую-то комедию. Смеяться мы не смеялись, но в самых смешных местах улыбались. И папа сказал Джас:
— А мне нравится твоя прическа.
И она ответила:
— Спасибо.
И тогда он добавил:
— Розовые волосы — это красиво.
А когда пора было ложиться спать и звезды засияли на небе, словно сотни кошачьих глаз в темноте, папа второй раз в жизни обнял меня. Крепко-крепко обнял, как будто защищал. И потом, когда я лежал под одеялом и думал о Роджере, мечтая, чтоб он оказался на подоконнике, папа принес мне какао. Он вложил чашку мне в руки, и пар приятно окутал лицо. На этот раз порошок был размешан как следует, совсем правильно.