Цианид|J.H.|

Полгода спустя
– Гороскоп на октябрь! Рыбы наконец нырнут в свой океан любви и счастья. Черная полоса закончится, а белая будет такой долгой, что ее со спокойной совестью можно назвать новой эпохой. Горести отступят. Боль уйдет в историю, станет просто воспоминанием. Рыбы, это ваш шанс перевернуть страницу. Метеорология обещает заморозки, зато астрология – жаркие ночи! Вероятен выигрыш в лотерею или весточка от старого друга. Так что, Рыбы, купите лотерейный билет и проверяйте почтовый ящик!

Мэдисон откладывает свежий номер «Зумера» и подмигивает. Я не могу сдержать смех.
– Признайся, ты просто придумываешь то, что люди хотят услышать, – закатываю глаза я.
– Ну нет, я провожу сложные вычисления. Выигрышные лотерейные номера не подскажу, извини, а вот жаркие ночи я видела в расчетах своими глазами! – хохочет Мэдс.
Я отвожу взгляд. Чувствую капли пота, проступающие вдоль позвоночника. Жаркие ночи – о, это добро ждет меня разве что в следующей жизни.
Мэдс открывает еще одну бутылку сидра и протягивает мне. Я пью, подставляя лицо солнцу. Мы только что закончили украшать гостиную родительского дома к вечеринке: годовщина у родителей.
– Как ты вообще? – спрашивает Мэдс.

Мы сблизились после той ночи. Она чуть не погибла тоже. Джош так сильно приложил ее головой об дверной косяк, что она до сих пор восстанавливается. Мучается от сильнейшей головной боли, сидит на таблетках...
Я простила ее за то, что она устроила мне встречу с ним. Смогла понять, что она тоже была жертвой, которую запугали, использовали, заставили потерять связь с реальностью. Джош убедил ее, что хочет просто поговорить со мной, и она боялась отказать ему.
– Более-менее, – отвечаю я.
– Вы с Джейденом все еще не вместе?
Мэдс часто упоминает Джейдена. Буквально каждый раз, когда мы видимся. Историю о том, что Джейден сделал с Джошем той ночью, я слышала уже раз сто, но каждый раз снова слушаю с удовольствием.
«Джейден просто уничтожал его голыми руками, как машина, пока не приехала полиция... Моя мама квартиру потом три дня мыла. Джоша оттуда уносили, представь! Увезла скорая без сознания... Мама нашла его зуб за унитазом, и я повесила его на нитку как напоминание о том, что вселенная не слепа! Что у нее есть глаза – во-о-от такие, которыми она все видит!»
Я обожаю эту историю. И ненавижу. Каждый раз, когда Мэдс рассказывает ее, мне хочется и смеяться, и пролить все слезы. Я и жалею, что не увидела все своими глазами, и радуюсь, что потеряла сознание так быстро. Но чаще всего я стараюсь просто не думать об этом, потому что в ту ночь Джей увидел меня униженную и использованную, грязную и разрушенную, голую в луже крови и рвоты, с ног до головы опутанную щупальцами жуткой твари.
Да, мне уже тысячу раз сказали, что это не моя вина, но меня все равно пожирает стыд, когда я думаю об этом. Страшный стыд. Я вспоминаю взгляд Джейдена, и у меня сжимается нутро, как будто я падаю вниз с высоты.

Я по-прежнему встречаюсь с психологом два раза в неделю. Каждый раз Софи словно открывает мою душу волшебным ключом и выметает оттуда очередную горсть боли и печали. Но с этим стыдом, который я чувствую перед Джеем, пока ни она, ни я не смогли совладать. Это одна из причин, по которой я больше не могу общаться с ним. Даже просто по-дружески. Мне тяжело думать о том, что он видел меня в минуту абсолютной ничтожности, в самой нижней точке...

Джей не раз предлагал мне помощь, хотел быть рядом, пока шел суд, но я отказалась. Это было выше моих сил – позволить ему узнать о моих отношениях с Джошем в деталях. Тогда он решил, что именно это мне и нужно: дистанция, – и оставил меня в покое. Если, конечно, то место, где я в итоге оказалась, можно назвать покоем. Это скорее длинная, непрекращающаяся летаргия. Я функционирую, я работаю, я дышу и стараюсь не раскисать, но все словно вполсилы, на холостых. Я часто плачу и не могу собрать себя воедино – будто я не человек, а горстка стеклянных шариков. Софи говорит, что мое состояние – не камень, а вода, оно будет меняться, мне станет лучше. Говорит, что психика – это не орган, а процесс. Но пока мне кажется, что я застряла в своем горе, как бабочка в смоле. И эта смола скорее застынет в камень, чем растворится.
– Мне кажется, ты бы быстрее встала на ноги, если бы не избегала его, – говорит Мэдисон. – Нам нужны близкие люди, друзья, любовники. Разговоры и секс – панацея от всего. Уверена, психолог говорит тебе примерно то же самое.
Я только головой качаю. Хорошо, что токсичные отношения не успели покалечить ее. Эта отрава разъедает быстрее концентрированной кислоты, но Мэдс как-то сумела выскочить из нее раньше, чем сгорела.
– Джейден заслуживает лучшей доли, – говорю я.
– Может, позволь ему самому решить, что есть эта лучшая доля? Он взрослый человек, – замечает Мэдс, отпивая из стакана. – Когда ты виделась с ним последний раз? Если что, у меня нулевой интерес. Мы с Эндрю встречаться начали. Он предсказуем, как дни недели, но после Джоша я просто тащусь от предсказуемости. Господи! Кто бы знал, что нет ничего круче предсказуемости! А еще мы идеально подходим друг другу по лунному знаку зодиака. Шутка ли! – добавляет она на полном серьезе.

Я допиваю сидр залпом, больше всего желая, чтобы Мэдс сменила тему. У меня больше нет сил говорить о Джейдене. Каждый раз, когда я слышу его имя, мне хочется упасть на пол, как пятилетка, и рыдать. Но она повторяет вопрос:
– Ну так когда? Давно?
– Мы не виделись полгода, – отвечаю я и вдруг сама ужасаюсь тому, как это долго. Это чуть ли не вечность.
– Интересно, как у него дела. Он, наверно, уже поступил в университет, – слышу я, и из кухни выходят Эми и Магда с черничными кексами на подносах.
– Хватит подслушивать, – говорю я, закатывая глаза.
– Мы не можем, мы слишком обеспокоены твоей личной жизнью, – так серьезно говорит Магда, будто она как минимум сенатор на трибуне, а моя личная жизнь – это предмет государственной важности.
Я начинаю смеяться, и мои подружки тоже.
– Спасибо, – говорю. – Я тронута, госпожа сенаторша.

Мама заходит в комнату, садится с нами, мы и ей наливаем сидра. Она обожает моих коллег, со всеми успела подружиться. Ей кажется, что без них я бы совсем скисла.
– Миссис Энрайт, – окликает ее Мэдс. – Что бы вы могли сказать нам с высоты своего жизненного опыта о мужчинах и отношениях? Я уверена, вам есть чем поделиться.
Мама смеется, пьет сидр, оттопырив мизинец, и говорит:
– Есть одна древняя мудрость, к которой я мысленно возвращаюсь снова и снова. И всем рекомендую осмыслить ее глубину. Она звучит так: если ты постоянно плачешь, находясь в отношениях, то тебе стоит остановиться и спросить себя: «Мужчина ли тот, кто со мной рядом? Или это гребаный лук?!»
Мы все хохочем, и я громче всех. Все это больше смахивает на анекдот, чем на древнюю мудрость. Но тем не менее, я тут же представляю Джоша с луковицей вместо головы и в костюме из луковой шелухи. Глаза начинают слезиться от одного воспоминания! Я мысленно стряхиваю его со своей дощечки в большой мусорный бак и закрываю плотно крышку.

* * *

Суд прошел в закрытом режиме, как и все суды по делам об изнасилованиях. Посторонней публики в зале не было. Пресса присутствовала, но журналистам запретили сообщать имена или другие личные данные в статьях или репортажах. Судья отдал им подробные инструкции касательно того, что они могут публиковать и что нет. Отец объяснил мне, что позже я могу отказаться от своей анонимности и сделать публичные заявления, но только в случае обвинительного приговора Джошу. До тех пор он тоже имел право на полную анонимность.

Я чувствовала себя защищенной, но морально была готова к чему угодно. Подробности дела по-прежнему могли просочиться в газеты. Так часто случалось. Медиа, жаждущие подробностей и готовые за них платить, – это бушующая стихия, которую невозможно контролировать одними указаниями суда.
Когда слушания близились к концу, я наткнулась на статью в интернете, которая «разоблачила» меня по фото папарацци. Нас с отцом сфотографировали, когда мы покинули здание суда через черный выход и собирались сесть в машину.
Автор статьи, анонимный журналист, утверждал, что участниками резонансного дела об изнасиловании молодой женщины прямо в доме ее родителей, вероятно, являются Ванесса Энрайт – дочь знаменитого адвоката, Бернарда Энрайта, и Джош Ричардс – бывший партнер Энрайта по фирме. Статья была бестактной и саркастичной. Автор не скрывал удовлетворения, копаясь в деталях. «Бумеранг возмездия вернулся и ударил Энрайта прямо в голову. Он столько лет защищал насильников, причем блестяще, но теперь пришло время собирать камни. Пока неизвестно, чем закончится суд, но заранее можно сказать две вещи. Во-первых, у Энрайта хорошо подвешен язык, а во-вторых, женщинам в наше время верят куда охотней, особенно если ты миленькая девушка из хорошей семьи, с огромными глазами, полными слез».
Вот так просто. Будто главным в этой истории было не само изнасилование, не криминальная статья и не чья-то личная трагедия. Будто не было улик, видео, суда и фактов, а только неоднозначная история моего отца, над которой стоило поглумиться, и отвратительный толстый намек, что женщины склонны лишний раз лгать и строить из себя жертв.
Статью перепечатала пара новостных порталов, специализирующихся на скандальных вбросах, а после все стало достоянием соцсетей.
Я прочла о себе многое. Вещи, которые не стоило читать. В них было много враждебности, насмешки и злорадства. Один из комментаторов утверждал, что знал Джош и тот «отличный парень», кричал, что его наверняка подставили, а я, должно быть, – одна из тех «злющих никчемных бабенок», которые не знают, как отомстить мужику. Другой оказался хорошим знатоком моих статей и, указав на их «феминистический вайб», сказал, что я неспроста замешана в этом деле. Наверняка у меня зуб на всех мужчин, включая «бедного Джоша Ричардса». Третий заявил, что ходил со мной в одну школу, и помнит, что я всегда была мечтательной тихоней, которая не в состоянии за себя постоять. «Не боец», – заключил он.

Я не собиралась реагировать на весь этот мусор, но последнее особенно сильно уязвило меня.
«Окей, я не боец! – хотелось крикнуть в ответ. – Не амазонка, не Жанна Д'Арк, не Кэти Тейлор. Но неужели только бойцам полагается уважение и счастье?»
Культ силы и успеха, который наше общество довело до абсурда, мешает людям понять, что нет ничего дурного в том, чтобы быть слабым и тихим. Нет ничего порочного в мягкости или доверчивости. Я не обязана быть воином, чтобы иметь право на уважение или спокойную жизнь. Я не должна размахивать кулаками направо и налево, чтобы доказать свое право на существование. Может, стоит лечить совсем другое больное место? Может, стоит создать новый культ – культ неприкосновенности слабых, например? Или культ безусловного осуждения тех, кто угнетает и травмирует?
Боже правый, пусть мы научимся быть милосердными к тем, у кого нет сил сражаться. К тем, кто загнан в угол, лишился всех сил, потерял веру в себя. Пусть я никогда не услышу «ты сама виновата», «ты сама позволила вытирать о себя ноги», «ты видела, с кем связываешься», «ты могла уйти от него раньше – что ж не ушла?», «ты должна быть сильной», «ты должна была сделать то, се, пятое и десятое...» Пусть ни одной не посмеют сказать, что это именно ее поступки привели туда, где она в итоге оказалась.
Может быть, случится чудо и наступит день, когда жертва перестанет быть ответственной за свои беды и наконец станет ответственным угнетатель.

* * *

Джоша признали виновным. Дали тринадцать лет колонии. Его не спасли ни связи, ни адвокатский опыт, ни самый дорогой адвокат в столице. Мой отец сделал все возможное и невозможное, чтобы он не отделался легко. Он так яростно взялся за это дело, что позабыл даже о проблемах со здоровьем.
Я очень сблизилась с родителями, пока шел суд. Так, как никогда прежде. То, что со мной произошло, перевернуло их взгляд на многие вещи. Отец стал чуть ли не феминистом, перестал защищать всяких подонков в суде и занялся помощью потерпевшим. Мама с головой ушла в благотворительность. Фирма начала предоставлять бесплатные консультации жертвам насилия и передавать часть доходов в фонды помощи.
Видеть эти перемены было истинным блаженством. Меня тяготило лишь то, что я должна была заплатить так дорого, чтобы наконец заслужить их доверие и любовь. И еще печалил тот факт, что только насилие, заснятое на пленку, убедило моих родителей, что мой бывший парень – монстр. И меня до сих пор сводит с ума мысль, что я – не единственная, кому пришлось или придется пройти через подобное...
Но я стараюсь сохранять веру в лучшее. Вера – это горящая спичка в заледеневших ладонях, и пусть она почти не дает ни тепла, ни света, но уж лучше с ней, чем остаться в кромешной тьме.

* * *

В кабинете у Софи сладко пахнет ванилью, занавески колышутся на легком ветру. Когда ветер взвивает занавеску достаточно высоко, я вижу испанский ресторанчик на противоположной стороне дороги. Красно-желтые флажки, прикрепленные к фасаду, трепещут на ветру, а вывеска обещает лучший хамон во всем Дублине.
Я вдруг вспоминаю все те слова, что шептал мне Джейден, когда отвоевал меня у родителей и повез домой: про Барселону, про панамку с фламинго и шорты с арбузиками. Каждый раз мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.
– Закрой глаза, – говорит Софи, помогая мне поудобнее устроиться на диване. – Вообрази место, в котором ты бы хотела оказаться прямо сейчас. Представь его в деталях. Я дам тебе десять минут.
Мне даже воображать это место не надо. Оно и так стоит у меня перед глазами: мы с Джеем коротаем отпуск в Испании и только что проснулись в номере с видом на фантастическую Саграда Фамилию. На маленьком балкончике стоит столик, а на нем – цветы, чашки и наш завтрак. Нам принесли медовые чуррос и черный кофе. Мы всю ночь занимались любовью и так устали, что теперь еле шевелимся. Пытаемся проснуться, попивая кофе. Несколько крошек упало Джейдену на грудь и пресс, и я наклоняюсь и подбираю их губами. Утреннее солнце купает нас в своих лучах, я хочу обнять весь мир, хочу кричать на всю Барселону, что я влюблена. «Собирайся, – говорю я Джейдену. – Мне нужно успеть показать всей Барселоне своего шикарного парня!» Он смеется и отвечает: «Подожди, для пущей красы я должен надеть свои шорты с арбузиками!»

Не выдерживаю, открываю глаза раньше положенного срока. Воображаемая картинка так хороша, что хочется напиться.
– Расскажешь? – просит Софи, и я рассказываю.
Она постукивает пальцем по подбородку и спрашивает:
– А теперь скажи, что мешает тебе воплотить эту мечту в жизнь? Дай мне пять причин, почему это невозможно, а потом мы проверим, реальны ли эти причины.
– Первая. Я просто ненавижу отели.
– Ты ненавидишь воспоминания, в которых был некий отель. Но не все отели!
– Вторая. Я не могу заниматься любовью.
– Пока что. Но нет ни одной причины полагать, что это навсегда.
– Третья. Я не встречаюсь с Джейденом.
– О, вовсе не обязательно встречаться с кем-то, чтобы провести уикенд в Барселоне.
Я невольно хохочу, закатывая глаза.
– Софи, ты просто прелесть.
– Это взаимно, – кивает она. – Что там дальше?
– У меня все тело в шрамах.
– Люди без ног занимаются любовью. Люди без рук занимаются любовью. Ветераны войны, между прочим, тоже. Твои шрамы – это часть твоей личной истории. Напоминание о том, что ты выжила. Это символ продолжения жизни, а не окончания. Это трещины, залитые золотом.
– Кинцуги, – говорю я, наслаждаясь тем, что именно Джей когда-то рассказал мне об этом искусстве.
– Именно. Многие думают, что кинцуги – это просто изысканный способ починки разбитой посуды. Но на самом деле это еще и философия принятия недостатков и изъянов. В нашем обществе царит культ совершенства: совершенных тел и совершенных изобретений. А все, что не совершенно, вызывает гнев и стыд. Мы маскируем шрамы, растяжки, стыдимся трещин и следов ремонта, прячем повреждения, избавляемся от всего, что сломано или перестало быть идеальным. А кинцуги напоминает нам, что смысл не в совершенстве, а в исцелении. Что даже если ты разрушена, разбита, травмирована – ты по-прежнему можешь жить, быть прекрасной, нужной и счастливой.
Софи просит меня назвать пятую причину, и я говорю, что боюсь провала. Не переживу еще один.
– Мы с тобой здесь, чтобы он не случился, – заключает Софи. – Все остальное – детали. Послушай, Ванесса, твое желание исполнится. Я не могу сказать наверняка, когда, в каком месте и с кем – это тоже детали, но ты точно окажешься в этом моменте – в моменте абсолютного счастья, баланса и удовлетворенности.

Софи – профессионал с огромным опытом в лечении посттравматического синдрома, работает с жертвами насилия всю свою жизнь, и я подозревала, что ее услуги стоят немало. Но Джейден, который нашел ее и все устроил, сказал, что это благотворительная программа и Софи консультирует меня бесплатно. Я же была так наивна, счастлива и воодушевлена терапией, что поверила этому.

Только осенью, закончив курс, я узнала, что Софи консультировала меня вовсе не по благотворительной программе. Ей заплатили по полной стоимости. Деф отдал все свои сбережения, чтобы оплатить этот курс. Чувствовал ответственность за меня и пытался помочь хотя бы так, раз уж не смог никак иначе.
И еще я узнала, что он успешно сдал экзамены в медицинский, но в итоге так и не был туда зачислен, потому что не внес оплату за обучение.

* * *

У мистера О'Коннелла участливое, приятное лицо, но холодные, пристальные глаза. Он не из тех, кого легко разжалобить или впечатлить. Он – ректор Королевского Хирургического колледжа, куда Джей поступал летом.
Я только что выложила ему всю правду о том, почему Джейден не смог внести оплату за первый семестр, и теперь готова умолять его принять Джейденч обратно. Семестр уже начался, но мне удалось добиться аудиенции с ректором только сейчас, в

октябре, до того он был занят.
– Мисс Энрайт, – отвечает тот, ласково улыбаясь и разглядывая мою визитку. – Я впечатлен вашим рассказом и я правда хотел бы помочь, но дело в том, что его место уже занято. Ничего нельзя поделать. Не забирать же место у другого человека? А квота на их количество ограничена жесткими правилами. Все, что я могу сделать, – это пожелать удачи мистеру Хосслеру на экзаменах в следующем году. Он блестяще сдал их в первый раз, а значит, сдаст и во второй. Не отчаивайтесь. И я желаю вам скорейшего прогресса с лечением вашего посттравматического синдрома.

Если бы ректор просто выставил меня за дверь без объяснений, то я бы со скандалом кинулась в бой, требуя вернуть Джейдену его место. Но, к сожалению, он страшно вежлив. И только что доходчиво объяснил мне, почему места не будет. И сражаться в этой ситуации или умолять или падать на колени, совершенно бессмысленно.
– Спасибо большое, мистер О'Коннелл, – отвечаю я, чувствуя, как жар разочарования заливает лицо и комок подкатывает к горлу. – Спасибо, что хотя бы выслушали меня. Я действительно ценю это.
Я прощаюсь, и только на пороге меня настигает мысль, что я могу предложить ему что-то взамен. Написать о нем большую хвалебную статью или предложить ему любую юридическую помощь в фирме отца. Но я вовремя включаю мозги. Один потерянный год не стоит того, чтобы предлагать взятку. Да еще и бросать тень на имя Джейдена подобными предложениями – просто верх безрассудства.

– До свидания, мистер О'Коннелл, – говорю я напоследок, затягивая шарф и вынимая из кармана перчатки. – Простите, если отвлекла вас от важных дел. Я должна была попытаться, потому что Джейден так часто спасал мне жизнь, что я сбилась со счета. Он будет восхитительным врачом в один прекрасный день, я уверена в этом, а также в том, что университет только выиграет, приняв такого студента. Правда. Вот, пожалуй, теперь я сказала все, мистер О'Коннелл.

На выходе из университета я останавливаюсь, перевожу дыхание и смотрю на небо – синтетически голубое, будто выкроенное из полиэстра. Шум и суета города будоражат, люди спешат по своим делам, кутаясь в плащи и сжимая в руках кофейные стаканчики. Разочарование лежит на сердце и бессилие валится горой на плечи. На парковке у машины меня уже дожидается моя команда поддержки. Я говорю им, что миссия провалена. Эми сует мне кофе в руки, Магда готова обматерить всех О'Коннелов, Мэдс приказывает не раскисать. Им только не хватает чирлидерских помпонов и плаката с надписью «Ванесса, вперед!».
– Ничего, зато ты боролась, – говорят они, разглядывая мое кислое лицо.
– Без результата.
– В карму все равно зачтется, – вещает Мэдс. – Небо все записывает в свой голубой блокнотик.

* * *

Шесть месяцев и четыре дня.
Мне кажется, я начинаю забывать, как он выглядит, смеется, держит сигарету, целуется...
Вчера я едва не разревелась, когда увидела «Унесенных ветром» в книжном магазине. Его имя преследует меня повсюду. Многие вещи вызывают такие сильные, болезненные ассоциации, что приходится избегать их. Я почти не заказываю корейскую еду, стараюсь не ездить в Таллу или в те места, где мы бывали вдвоем, и давно удалила из своего плейлиста все песни Мика Фланнери – мы с Джейденом слишком часто слушали их, пока были вместе.
«На самом деле это хорошее время, чтобы встать на ноги, осмыслить пережитое, понять, что тебе вообще нужно от отношений с кем бы то ни было, и самое главное – залечить свою травму, – однажды сказала Софи. – Не залечив ее, не стоит начинать встречаться даже с самым прекрасным парнем. Самолет с неисправным шасси будет раз за разом терпеть катастрофу, как бы хорошо он ни летал...»
Теперь, постфактум, я понимаю это. Слишком много забот и переживаний можно подкинуть другому человеку, если не исцелить то, что у тебя болит.
Но также я осознаю, что другие люди могут быть важной частью твоего исцеления. Нужно только найти баланс. Когда я встретила Джейдена, мне нужны были поддержка, защита и новая модель отношений, которую я могла бы примерить на себя. Все равно что носить военный комбинезон целый год, а потом вдруг увидеть роскошное платье в витрине – любая не устояла бы. Мне нужно было поверить, что я создана не только для грязи, траншей и перебежек под пулями, но и для бала, танца с галантным партнером, прогулки на карете под звездным небом.
И Джей легко убедил меня, что да, для бала и кареты я создана тоже. Вернись я вдруг в прошлое, я бы начала встречаться с ним снова. Без сомнений. Чего бы это ни стоило. Я бы швырнула себя навстречу его любви, как парашютисты швыряют себя навстречу небу. Я хотела выжить после отравления, а он был антидотом, который мне сама судьба протянула на блюдце. Он был самым драгоценным подарком из всех, что получала. Без пафоса и преувеличения именно так. И пусть я потеряла этот подарок раньше, чем успела до конца развернуть оберточную бумагу, я не жалею о том, что обладала им – пусть даже так недолго.
Это были целительные и очень добрые отношения. Мы не проецировали друг на друга свои травмы, не впали в нездоровую созависимость и ничего не требовали друг от друга, кроме человечности и адекватности. И даже то, что Джей не преследовал меня после расставания, не названивал, не давил, а уважал мое решение, – стало еще одним подтверждением, что эти отношения были прекрасны.
Возможно, однажды я наберусь смелости начать с кем-то роман. Джейден к тому времени наверняка тоже кого-то встретит – женщины не настолько слепы, чтобы не увидеть бриллиант среди гравийной крошки. Не знаю, пересекутся ли наши дороги снова, но, как бы то ни было, я не смогу забыть чувство защищенности, покоя и полной расслабленности, которое испытывала рядом с ним, и всегда буду искать в отношениях нечто похожее.
В конце концов, в моем багаже есть не только мрак, боль и стыд, Джей оставил в нем множество драгоценных вещей: доброту, нежность, готовность стоять со мной на одной ступеньке – не выше и не ниже, и глубокую уверенность в том, что я сексуальна и достойна любви. Я буду хранить все эти драгоценности, доставать время от времени, пристально разглядывать, перебирать и помнить.

Чтобы однажды не пропустить в ком-то другом.
Я снова слышу песню «Trouble», пока еду от психолога домой. Ее слишком часто крутят по 104FM, пора бы запомнить и держаться от этой радиостанции подальше. Воспоминания накатывают взрывной волной. Лицо начинает гореть, будто я стою у костра. Под эту песню мы с Джеем однажды танцевали на балконе. На мне был его пиджак, а под ним – ничего. Я так бесстыдно жалась к нему, что он завелся и шепнул мне, что мы сейчас – просто бесплатное порно для всей улицы. «Наконец-то мир дождался этичного порно», – объявила я, и он рассмеялся.
Какой же нескончаемой эйфорией были те дни, я с утра до ночи чувствовала себя пьяной без алкоголя...

Ну вот я снова думаю о нем.
Больно, глаза на мокром месте. Я ищу бумажные салфетки в бардачке и внезапно нахожу ту самую зажигалку. «Если хочешь секса со мной, то улыбнись, когда отдашь ее обратно».
«Пожалуйста, хватит!» – обращаюсь я ко вселенной, захлопываю бардачок и в этот момент вижу, как меня обгоняет курьер – какой-то незнакомый парень, но у него такая же куртка со светоотражающими полосами, как у Джейдена, и это просто разрыв сердца.
Практически все – разрыв сердца вот уже шесть месяцев. Все напоминает о нем, включая сегодняшний вечер – он ужасно похож на тот, когда мы с Джейденом впервые встретились: снова льет дождь как из ведра, вода смешивается с воздухом, огни габаритных огней так ярко отражаются от мокрого асфальта, что кажется, дорога сделана из стекла.
Чувство дежавю внутри сильнее порывов ветра и шума дождя. Кажется, что я перенеслась в прошлое и сегодня – тот самый день, когда мы с Джейденом впервые встретились.
Я даже вижу впереди силуэт велосипедиста и тайно желаю, чтобы я в этот миг действительно оказалась в прошлом. Пусть велосипедист потеряет управление, пусть проезжающий мимо курьер остановится, пусть я выбегу из машины и снова увижу его – мою судьбу с глазами, голубыми, как газовое пламя...
Но на этот раз велосипедист не падает. Он уверенно мчит вперед, пока не растворяется в ночи.

* * *

Я люблю позднюю осень. Промозглые туманные утра и ранние вечера, запах дыма из каминных труб и низкое небо. Затяжные дожди, окна в бриллиантах мелких капель, красные ягоды и желтые листья. А еще увядшие розы и ветер, поющий в каминной трубе.
И разливающаяся в воздухе тоска по чему-то, чего ты никогда не знала и никогда не имела.
Наверное, осень – это перманентное состояние моей души. Время остановиться, оглянуться, сжечь мосты, построить новые. Отпустить то, что тревожит. Исцелить то, что болит. Забыть все, что должно быть забыто. Ну или хотя бы попытаться.
Я снова на вечеринке – на этот раз празднуем Хэллоуин в гостях у Эми. Дом весь в бумажных скелетах, пластиковых черепах и войлочных воронах. Я весь день вырезала Джокера из тыквы и пекла ореховое печенье вместе с Долорес, дочерью Эми. Вечером приехали Магда и Мэдс на машине, украшенной акриловой паутиной. Осталось раздать конфеты соседским детям, разлить по кружкам глинтвейн и включить ужастик, который будет больше смахивать на комедию. После всего, что я пережила, кино больше не в силах меня испугать.
Я не фанат Хэллоуина: не люблю видеть кровь или синяки, даже нарисованные. Радуюсь, когда время близится к глубокой ночи, и поток ряженых детишек резко иссякает. Последние посетители приходят ровно в девять. Дверной звонок хохочет ведьмовским смехом. Я вытираю руки о передник, распахиваю дверь и несколько долгих секунд не могу прийти в себя от изумления.
– Ванесса, открой! – командует Эми из кухни. – Там не дети, а доставка! Я заказала еду.

Я и сама уже вижу, что это не дети.
Сердце бьется как сумасшедшее. Перед глазами будто взорвался воздушный шар с конфетти: все мелькает, кружится и блестит. Руки дрожат так сильно, что я прячу их в задние карманы брюк.
Джей стоит у нижней ступеньки крыльца: в одной руке бумажный пакет, в другой – черный глянцевый шлем – очевидно, пересел с велосипеда на мотоцикл. Капли дождя блестят на кожаной куртке. Волосы стали чуть длиннее. Я разглядываю его, жадно поедаю глазами. Меня словно парализовало, я не могу сделать ни шагу, стою как статуя на пороге и не шевелюсь. Внутри – боль страшной силы и такая же эйфория.
Джейден разводит руки в стороны, раскрывая объятия, и я срываюсь с места. Сбегаю по ступенькам и оказываюсь в его руках. Он обнимает меня, прижимает к груди. Золотая пыль плывет перед глазами, как перед обмороком. Я обвиваю руками его шею, он пахнет дождем и одеколоном, аромат которого я мгновенно узнаю: я столько раз засыпала, дыша им. Ощущение узнавания и близости такое сильное, что я чувствую себя пьяной. Пьяной, обкуренной, наевшейся экстази.

– Несса? Это правда ты? – говорит он, взяв мое лицо в ладони. – Как ты?
– Хорошо. Вроде бы. А ты? – спрашиваю я.
– В полном шоке. Не ожидал увидеть тебя здесь.
– Я тоже, – говорю я, вцепившись в его плечи. – Но сейчас шок пройдет и, клянусь, я врежу тебе за то, что ты сделал.
– Что я сделал? – вскидывает бровь он и закусывает губу, пряча улыбку.
– Пожертвовал обучением ради меня. Выложил все, что у тебя было, за самого титулованного психолога, у которой запись на три года вперед и которая написала книгу о посттравматическом синдроме! Ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, что ты натворил?
– Я в своем уме, – улыбается Джейден, поглаживая мою щеку. – И я ничего не потерял. Серьезно. Год – это ничто. Смотри, уже октябрь, до нового года рукой подать, а там всего ничего и снова вступительные экзамены.
– А вдруг тебе не повезет с ними во второй раз?
– Это не вопрос везения, – отвечает Джей, по-ребячески задорно. – Это вопрос моей гениальной памяти, а ее мне, надеюсь, не отшибет до следующих экзаменов.
– Уж я надеюсь, что не отшибет!

– Лучше скажи, как терапия? Тебе легче?
– Легче! – рявкаю я, тыча пальцем ему в грудь. – Но не меняй тему! Если вдруг снова захочешь распродать ради меня последнее, то поинтересуйся моим мнением! Мне приятна твоя забота, но не ценой твоего будущего, ясно?!
– Тебе нужна была помощь, и срочно. Все остальное могло подождать. А теперь я хочу, чтобы ты прекратила переживать обо мне, прямо сейчас, а не то я приму жесткие меры, – говорит он с улыбкой.
– Жесткие меры? Это какие же?
– Не знаю, увезу тебя в кофейню и буду поить кофе, пока не лопнешь.
– Запредельная жестокость.
– Вот именно. Или в парк аттракционов, где посажу на «вертолетики». Будет страшно, очень, но ты не сможешь убежать, пока вертолетик не остановится.
– Боюсь, твой злодейский план не сработает. Ты же знаешь, что это мой любимый аттракцион?
– Знаю, – сознается Джейден.
– Мучитель из тебя не очень. Просто беда.
– Вот черт. Надеюсь, с этим можно как-то жить.

Я снова смеюсь, и он тоже. Боже, как же хорошо с ним рядом. Как спокойно и легко. Все в нем обволакивает меня, как шелковый кокон, как сахарная вата, как теплый плед. И мысль, что я сглупила, когда отказалась от него, вдруг пронзает меня как копье. Он смог бы исцелить меня, если бы я дала ему достаточно времени. Конечно, он смог бы...
Есть люди, за которых нужно держаться. Они являются к нам в самое мрачное время жизни, и там, где они идут, расступается тьма, разбегаются монстры и всходят цветы сквозь толщу пепла и битого стекла. Эти люди не будут безупречны, всесильны и порой сами будут нуждаться в заботе, но в их отношении к тебе, нежности и доброте можно найти исцеление даже от смертельного яда.

Я убираю руки с его плеч, утираю лоб. Я не хочу прощаться, но не держать же его здесь до утра, вцепившись в его куртку. Смотрю Джею в глаза, переминаюсь с ноги на ногу, как потерявшийся ребенок, и не знаю, как отпустить его, не потеряв лицо и не разревевшись у него на глазах.
Джей протягивает мне пакет с едой, который я машинально беру. Он не торопится прощаться.

Его глаза блуждают по моему лицу, будто стараются запомнить перед очередной долгой разлукой. Я тоже не знаю, когда мы увидимся снова и увидимся ли вообще, и эта неопределенность внезапно пугает меня до дрожи. Как приставленный к боку нож.
Выдыхаю. Заставляю себя улыбнуться, хотя все плывет от непролитых слез. Пора прощаться. Я убью Эми за такие шутки, вот что. Могла бы предупредить! К таким встречам нужно морально готовиться за полгода! А потом наверно пойду поплачу в туалете, подальше от чужих глаз, как делаю это каждый день последние полгода.
– Как я и думал, там жуть, что творилось, – вдруг говорит Джейден. – Прости, что не меня было так долго. Но теперь я тут и готов услышать ответ на свой вопрос.
– Какой вопрос? – переспрашиваю я, вообще не улавливая, о чем он.
– Ты по-прежнему хочешь расстаться? – с улыбкой спрашивает он.

И тогда до меня доходит.
Он предлагает мне вообразить, что мы не расставались вовсе. Предлагает сделать вид, что не было никакой разлуки. Он просто вышел за едой, как и обещал мне в палате больницы, а теперь наконец вернулся с тремя коробками горячей «Маргариты»...
Я качаю головой и всхлипываю так громко, что за моей спиной отворяется дверь. Полоса яркого света падает на крыльцо. Мы с Джейденом стоим, как преступники в луче прожектора. Ну или как звезды Бродвея на засыпанной листьями сцене.
– Ванесса, все хорошо? – шепотом спрашивает кто-то из подруг у меня за спиной. Не могу разобрать, кто именно, душат слезы. Я только киваю в ответ. Жду, когда дверь снова закроется, и шагаю Джею в объятия. Он обнимает меня, зарывается лицом в мои волосы и выдыхает – будто некий бесконечный, выматывающий марафон наконец окончен.

Теперь все точно будет хорошо.

Октябрьский холод лезет под свитер, руки заледенели, но я чувствую такое блаженство и такую легкость, как будто гравитации больше нет и меня унесло в небо. Я пробиваю головой облака, несусь сквозь звездную пыль, нагреваюсь так сильно, что начинаю светиться.

Люди превозносят любовь, словно это некое абсолютное благо, стопроцентный рецепт счастья, золотой слиток. Но любовь может быть опасна, токсична и разрушительна, если в ней нет доброты.
Будь у меня минута на трибуне, я бы хотела рассказать всему миру, что любовь, как стихия, может быть разной. Как облака, может принимать любые формы. Как небеса, может быть и сказкой в неоновых оттенках, и угольным мраком. Ты можешь нарваться на такую любовь, из-под которой будешь выползать полуживой, как из-под бетонной плиты. Любовь – не всегда солнечные зайчики и хрустальные снежинки. Иногда это катастрофа: радиация, вулканический пепел и кислотные дожди...
А доброта – это теплая куртка. Это крепкие стены. Это крыша, свет, камин, кружка какао и запах горячего пирога. С добротой ты точно выживешь. С ней ты никогда не окажешься по горло в грязи в ледяной канаве. С добротой ты можешь отдаться чувствам без риска погибнуть. Что бы ни творилось под небесами – затмения или торнадо, дожди или снегопады, зима или зной – все будет прекрасным рядом с тем, кто к тебе добр.