глава 2
Мариус положил тетрадь на стол чуть громче, чем требовалось, и отпустил взгляд по классу. Ученики стихли — не сразу, но достаточно быстро, чтобы он почувствовал себя... почти учителем. Почти.
— Доброе утро. Надеюсь, вы помните, что у нас сегодня?
Пара учеников что-то промямлила. Кто-то проверил расписание на телефоне. Лу не шелохнулся — не оторвал взгляда от книги.
— Окей. Тогда напомню. Сегодня мы начинаем с анализа текста. Вчера вы получили задание прочитать эссе Ролана Барта. Кто прочитал?
Поднялось три руки. Мариус кивнул — и, не дожидаясь реакции остальных, начал объяснение. Он держался твёрдо. Слишком твёрдо. Слова звучали сухо, как будто их выучили назубок и теперь декламировали, не вникая. Он знал это, но не мог иначе — не сейчас, не под этим взглядом с последней парты.
Минут через двадцать он задал вопрос.
— Кто может объяснить, что Барт подразумевает под «смертью автора»?
Тишина. Кто-то хихикнул. Девочка на втором ряду попыталась что-то неуверенно сказать, но запнулась.
И тогда — голос. Чёткий, спокойный.
— Он говорит, что намерения автора не важны. Что смысл текста существует вне его воли. Что читатель — единственный, кто наделяет текст значением.
Мариус медленно поднял взгляд. Лу закрыл книгу и откинулся назад. В его голосе не было ни вызова, ни желания блеснуть. Только знание. Уверенность.
— Верно, — сказал Мариус после паузы. — Очень... точно.
— Я читаю, — просто сказал Лу. — Иногда.
Мариус кивнул и отвернулся к доске, но внутри уже нарастало раздражение. Не на Лу — на себя. На то, как этот ученик держит его в тонусе. На то, как каждое слово того будто обнажает его слабость.
Когда прозвенел звонок, Мариус почти выдохнул с облегчением. Но Лу, как вчера, задержался. Остался сидеть, пока остальные вышли. И снова — тот же ритм. Медленные шаги. Немного ленивый взгляд, в котором читалась настороженность, как у кошки, наблюдающей за движением руки.
— Вы меньше нервничали сегодня, — сказал он вместо приветствия. — Рад, что вы замечаете, — устало ответил Мариус. — Это ведь не игра? — Лу чуть склонил голову. — Быть взрослым. — Нет, — сказал Мариус. — Но иногда хочется, чтобы было.
Пауза. Лу кивнул, будто понял. Слишком хорошо понял.
— Вам тяжело, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Но вы стараетесь выглядеть уверенным. Даже когда внутри дрожит всё.
Мариус прикусил язык. Не ответил. Просто смотрел на него. Этот парень... не должен был так точно видеть. Не имел права.
— Почему ты здесь? — спросил он. Лу приподнял бровь. — Урок закончился. Можешь идти. — Я не мешаю. — Мешаешь.
Лу чуть усмехнулся. — Тогда до завтра.
И ушёл.
На третий день Мариус заметил, как Лу подошёл к школе на несколько минут раньше звонка. Он курил. Не скрываясь, не прячась, прямо у школьного забора. Мариус подошёл со спины — не специально, просто проходил мимо.
— Это нарушает правила, — сказал он, остановившись.
Лу обернулся. Спокойно затушил сигарету.
— У школы — да. Но не у жизни.
Мариус сжал пальцы в кулак. Он не знал, как реагировать. Как учитель? Как ровесник?
— Ты ищешь границы? — спросил он. — Нет, — ответил Лу. — Я проверяю, кто их нарисовал. И зачем.
И снова — взгляд. Глубокий. Неспешный. Словно Лу смотрел не просто на него, а через него.
— Осторожнее, — тихо сказал Мариус. — Некоторые учителя не любят, когда их провоцируют.
— А вы? — почти шепотом спросил Лу с флиртом. — Вы любите?
Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах табака и... что-то другое. То, что никак не уходило из головы.
Через неделю после начала учебного года, Мариус стал замечать: Лу говорил не чаще, но всегда — по делу. И всё чаще — в него. Словами, которыми будто щупал слабые места. Он не хамил, не спорил в лоб. Но каждое его замечание звучало как приглашение. Как вызов. Как просьба: «Ответь. Сыграй со мной. Докажи, что ты — взрослый».
А однажды, после последнего урока, Лу снова остался.
— Вы больше не злитесь, — сказал он.
— Я научился держать лицо, — ответил Мариус.
— Жаль. Мне нравились ваши настоящие реакции. Даже когда вы злились.
— Я не должен быть открытым. Я учитель.
— Но вы — человек, — сказал Лу. — И в этом... опасность.
Мариус вздохнул. Он чувствовал, как греется воздух между ними. Как будто от лампы стало теплее. Или от него самого.
— Уходи, Лу.
— Хорошо, — сказал тот. Но перед тем как выйти, обернулся:
— Вы всё ещё не решили, кто вы.
И вдруг — улыбнулся. Не насмешливо. Почти тепло. Почти искренне.
А Мариус понял: он не только не решил. Он больше не уверен, что хочет решать.