Пепел [about V.Tsygankov]

На занятия я пошел аж через неделю. Все эти дни Лика заглядывала в гости, пусть на часик, но приходила. Разве что однажды она пропала, я тогда себе места не находил: во двор вышел, обошел его и пару близлежащих улочек, переживал одним словом. Но, в конце концов, дозвонился.

Лика извинилась, рассказала о Лизе, об этом Вальке. Я, откровенно говоря, пребывал в шоке, слушая историю, и в то же время чувствовал даже на расстоянии, как Анжелике тяжело и горестно от происходящего. Мы с ней словно оказались в одной лодке, той самой, куда сажают не понимающих, предателей. Своими переживаниями я не делился, Лика и так с грузом вины ходила, хотя, винить-то ей себя было не в чем. Это было мое решение приехать, и я бы ни за что его не поменял. А теперь еще и Лиза эта. Люди как будто в один день разучились дружить, потеряли человечность.

Чтобы немного поддержать Анжелику, я отправил к ним домой курьера с пирожными. Придумал ему легенду о якобы ошибочном адресе, о том, что время потеряно, и чтобы пирожные не испортились, он должен был предложить оставить их там. Да, идея могла не прокатить, однако через час паренек отзвонился и сообщил – презент забрали.

Вечером я написал Лике:

В.: «Надеюсь, сладкое подняло тебе немного настроение».

Л.: «Это ты послал их? Но... как? Обалдеть!».

В.: «Какая разница как? Ты пробовала? Я бы хотел приехать и обнять тебя, поддержать. Надеюсь, пирожные смогли хотя бы частично заменить сладкого меня».

Лика ответила не сразу, я уже подумал, не ляпнул ли чего лишнего. Однако когда через десять минут прилетела фотография, на которой девчонка держала сладость, мне аж самому захотелось вкусненького.

Несмотря на накалившуюся обстановку с друзьями, командой, я чувствовал себя хорошо, даже радостно. А все Лика: она вдохнула в меня жизнь, подарила улыбку, стерла черноту и оставила лишь яркие краски на белом полотне. Я с замиранием сердца ждал наших встреч и подолгу не мог разорвать страстные поцелуи.

В понедельник в школу даже притащился раньше положенного. Еще минут пятнадцать стоял у торца здания, переминаясь с ноги на ногу. Столкнулся с Ребровым, он напомнил о тренировках, мол, хватить филонить. Нет, мне и самому хотелось войти в зал, взять мяч в руки, прицелиться и забить гол. Однако что-то останавливало, внутренний барьер, непонятное препятствие.

А потом я понял, что за препятствие: мрачное лицо Кира, безмятежный вид Судакова, а уж как Юрка отводил глаза, надо было видеть. Друзья до сих пор злились, хотя, может, это и не злость, может, это их истинные лица, которые я не видел столько лет.

Задумавшись о своем, не заметил, как ко мне подошла Лика . Она привстала на носочки и чмокнула меня в щеку. Такая вроде ерунда, а на душе сразу птички запели.

– Привет, родная, – улыбнулся я и потянулся к Лике. Ничего не мог с собой поделать, просто постоянно хотелось обнимать ее, целовать, смотреть, быть рядом. Однако Лика смущенно отвернулась, не привыкла она к столь открытым публичным ласкам.

– Вить, тут же люди, – шепнула себе под нос Прокопович. Тогда я взял ее за руку и потянул за собой в школу.

– Значит, буду хорошим мальчиком на улице и плохим дома, имей в виду.

– Дурак, – ткнула она меня в бок, тихо прыснув. Такая милая, нежная, из Лики словно сочился свет. Порой я ловил себя на мысли, что чертовски боюсь потерять этот свет, боюсь потерять Анжелику. Глупость, конечно, ведь мы были вместе, теперь-то уж никаких секретов и недомолвок. Однако я все равно переживал.

А на втором этаже мы столкнулись с Кириллом, он шел вместе с Вовой и Юркой. Взгляд Иванова моментально зацепился за наши с Ликой сцепленные руки, губы его скривились, выражая угнетающую враждебность.

– Вон оно что, – пренебрежительно бросил Кир, закатив глаза. Он двинулся обогнуть меня, но я резко дернул его за руку, останавливая.

– Сотри эту высокомерную ухмылку с морды, тебе не идет, – процедил холодно. Дожидаться ответа не стал, потянул молча Прокопович за собой. Прошла уже неделя, пора было заканчивать детские обиды, а Иванов, казалось, все больше раздражался. Я не узнавал в нем своего лучшего друга.

– Вить, вы поругались? Это из-за матча? – как в воду глядела Лика.

– Нет, это потому что у него кукушка навернулась.

– Витя, – и снова этот виноватый тон, глаза в пол, дрожащие плечи. – Может, я поговорю с ним? Все объясню...

– Лик, это не из-за тебя, поверь. Перебесится, поговорим. Первый раз что ли, – я улыбнулся, не сказать, что особо радостно, но никакого огорчения не чувствовал. А Иванов, в самом деле, обычно долго отходит. Нужно лишь дождаться часа икс.

* * *

В среду я пошел на тренировку, но лучше бы пропустил. Все было не так, казалось, команда распалась, казалось, они объявили мне публичный бойкот. Ребров и тот заметил, кричал на них, однако тем хоть бы что. Я принципиально слова не сказал, ни в этот раз, ни в четверг, ни в пятницу.

Злился, конечно, начал промазывать, сам себя ругал, что воспринимаю все так близко к сердцу. Давал время себе и парням остыть, успокоиться. Да только никакое время не помогало вернуться в строй. В итоге стало еще хуже: человек пять начали со мной общаться, подстраиваться, передавать пасы, что не устраивало Кира, который, кажется, и заправлял всей этой движухой.

Однажды Иванов окончательно слетел с катушек и подставил подножку Вове Савину, тот грохнулся лицом вниз, счесав коленки до крови. Я не выдержал, мы сцепились с Кириллом, ну и как следствие, он получил от меня по роже. Серьезно, заслуженно, а может, и мало. Ребров нас, конечно, разнял, вызвал к себе на ковер, отчитал как десятилеток. И пусть он говорил правильные вещи, я ничего не мог поделать со своей злостью, а Кир с обидой.

В раздевалке мы опять сцепились. Уже собирались выйти на улицу, как неожиданно вмешался Вова :

– Вы, парни, будто бабу поделить не можете, – крикнул Бражко .

– А он ради трехминутной блажи нас послал, разве не очевидно? Хорошо дает, а, Цыган?

Сжав руку в кулак, я ударил в живот Кира, тот моментально согнулся, и парни спохватились, вырастая между нами.

– Еще раз слово в ее адрес скажешь, убью! Понял?!

– Гребаный каблук! Друзей на баб не меняют! Да сколько у тебя таких будет! – орал не своим голосом Иванов.

– Друзей и девушек на одну ступень не ставят. Спустись на землю, Кир! Она – это она, ты – это ты!

– Иди нахер!

И нет, это была не последняя наша ссора. Да и команда не могла сыграться на площадке из-за наших с Ивановым конфликтов. Они словно пытались варьировать где-то между, словно хотели мира, который отчего-то не наступал.

Наверное, если бы не Лика, я бы не справился, сломался просто. Футбол и друзья для меня всегда были важной частью жизни, в них я находил отдушину. Стоило только взять мяч, подойти к кольцу, как сердце зажигалось невидимой энергией. Мне нравилась атмосфера игры, нравилось ощущать себя одним из «Воронов», а уж когда мы забивали победный гол, душа ликовала.

Спорт – наркотик, привычка, выработанная годами. А команда – вторая семья. Я смотрел на происходящее на площадке, смотрел на то, как моя семья разрушается крупица за крупицей. Порой на тренировках я останавливался и молча взирал на них, с досадой осознавая, что моя привычка превратилась в никотин, убивающий легкие. И этим никотином стал я сам.

Нужно было что-то делать, в конце концов, когда корабль тонет, правильно пересадить людей на новый, а старому позволить потонуть вместе с капитаном. Для этого нужно мужество, новая цель, причина двигаться дальше. Моей причиной и светом в конце туннеля была Анжелика, тренер, и, черт возьми, даже Кирилл. Мы ведь друг друга убивали там, на площадке, не давали возможности идти вперед - к намеченной цели.

Закончив очередную тренировку, я заглянул к Реброву. Он как раз просматривал информацию о предстоящих соревнованиях.

– Можно?

– Заходи, конечно.

– Сергей Станиславович, в общем вот – я положил повязку капитана на стол. Взгляд зацепился за многочисленные кубки, медали и грамоты. На стенах даже были старые вырезки из газет, где мы, еще будучи мальчишками, занимали какие-то лидирующие места. В этом кабинете хранилась целая история, легенда «Воронов», моя жизнь.

– Что это, Цыганков? – глаза тренера расширились, он поднялся из-за стола.

– Я решил уйти, – выдохнув, произнес я, растягивая губы в поддельной улыбке. Люди привыкли видеть меня улыбчивым, способным выдержать любые бури, что ж, было бы глупо разрушать эту иллюзию.

– Как? В смысле уйти? Куда уйти?

– Команда рассыпается из-за меня. Я не хочу ломать то, что строилось титаническими усилиями.

– Виктор, ты что такое говоришь? Да они же оболтусы такие, идиоты просто!

– Если у меня однажды родится сын, – я продолжал улыбаться, хотя в груди все разрывалось, горело адовым пламенем. Я был листом бумаги, что сожгли дотла, оставляя лишь пепел. – Если к тому времени вы еще будете преподавать, я обязательно приведу его к вам.

– Витя, – прошептал Ребров.

Я сжал руку в кулак, стукнул ей по груди и поднял вверх, подобно факелу свободы. Это был наш символ, так мы желали друг другу удачи, знаменуя, что вороны всегда взлетают, даже в непогоду.

– Вперед, «Вороны», – произнес я, развернулся и покинул кабинет. Шел по залу, смотрел на ворота, на мячи, валяющиеся в центре площадки. Сколько связано с этим залом, с воротами и мячами... Я отчетливо помню, как впервые оказался здесь, как промазывал, закидывая мимо. А наша первая игра? Губы сами растягиваются в улыбке, ведь мы вырвали победу тогда, сражались до последнего, до мозолей на пятках.Коснувшись ладонью стены, я провел по ней, громко вздохнув.

– Вперед, «Вороны», – повторил шепотом, прощаясь со своей командой. Когда лодка тонет, капитан обязан ее спасти.