17
Арсений резко распахнул глаза, почувствовав как сонный Антон пытается потянуться. — Доброе утро, — стараясь не нарушать утреннюю тишину, прошептал мужчина. Он сидел на кровати, облокотившись спиной к стене, и наблюдал за медленным пробуждением парня, который проспал всю ночь на его коленях. — Доброе, — сонным голосом протянул Антон, разлепляя глаза и рассматривая лицо Арсения. — Мы так и уснули вчера? — удивленно спросил он. Арсений едва заметно улыбнулся. — Ага. Я рассказывал тебе одну историю, но видимо она была ужасно скучная, и ты уснул, — мужчина принялся аккуратно поглаживать голову парня. — Я не стал будить, а просто остался сидеть так и аккуратно уложил тебя на колени, а потом и сам уснул. Забавно, но мне не доставило это никакого дискомфорта. — Да, мне, по всей видимости, тоже,— усмехнулся Антон, вновь закрывая глаза и поерзав на коленях Арсения. — Все дело в твоём голосе, — признался он. Приятное чувство безмятежности раскатывалось внутри Антона, проникая через пальцы мужчины, которыми он оглаживал его острое лицо. Большой палец руки Арсения нежно скользил по мягкой коже выступающей скулы, пока глаза мужчины изучали подрагивающие густые ресницы. Так просыпались, разве что, в книжных романах, потому Антону хотелось задержаться в этом мгновении на целую вечность. Но странное чувство все еще обессиленно билось где-то под ребрами, напоминая парню о содеянном. Антон вновь открыл глаза и посмотрел на Попова снизу вверх. Соприкоснувшись друг с другом взглядами, Арсений невольно отвёл глаза на висящие в спальне картины, которые рисовал парень: он наконец-то мог полностью, по-настоящему, в них окунуться. Парень смотрел на него, и с каждой последующей минутой, где-то внутри вентили раскручивались сами по себе. Те самые, которыми он старательно пытался перекрыть чувства, чтобы те попросту не лились на пол и, в конце концов, не затопили его. Он залатал дыры в трубах, чтобы капли, пропитанные нежностью к мужчине, не капали, раздаваясь гулким эхом в его голове — это утомляло и сводило с ума, было подобно пытке. И сейчас это всё начинает рушиться, при одном взгляде на эту четырёхдневную щетину, уставшие лазурные глаза и неравномерно вздымающуюся грудь. Антон тормозил эти процессы, понимая, что не может просто так взять и простить его, как бы этого ему не хотелось. Чтобы отогнать от себя мысли, он решил пойти умыться. Шастун резко и молча встал и скрылся в коридоре. Арсений, который провожал взглядом каждый его шаг, услышал, как хлопнула дверь и полилась вода. Он запустил пальцы в волосы, провёл по ним и укрылся в своих ладонях, которые вобрали в кожу запах парня. Он знал, что Антона рвёт изнутри и что причиной этому всему является он сам, а он так сильно не хотел доставлять ему боль. Арсений понимал, что его возлюбленному необходимо время, чтобы суметь отпустить ошибку и, наконец, простить. И Попов был готов на все ради того, чтобы это случилось. Шастун появился в комнате через пятнадцать минут и схватился за телефон, который он оставил на тумбе. На дисплее высветился один пропущенный от Стаса, и Шастун поспешил ему перезвонить. — Все в порядке? — поинтересовался Арсений, наблюдая за тем, как полуобнаженный Антон расхаживает по комнате. — Да, все окей. Просто от Стаса пропущенный, — отозвался парень, дожидаясь ответа от приятеля. — Алло. Стас, звонил? — услышав голос Шеминова, затараторил Шастун. — Ты приехать хотел? А, ну… — парень озадачено бросил взгляд на Попова, который продолжал сидеть на кровати. — Я думаю да, ты можешь заехать, — неуверенно продолжал Антон, замечая, как взгляд Арсения вспыхнул в неподдельном изумлении. Поговорив с приятелем, парень повесил трубку и уставился на мужчину, который собирался было что-то сказать. — Ты хочешь, чтобы он приехал? — взволнованно начал Попов, на что парень качнул головой. — Мне, наверное, пора, — он резко поднялся с кровати и направился в сторону прихожей. Но внезапно остановился, почувствовав на своей кисти ладонь Антона. — Постой. Ты чего-то боишься? — спросил парень мужчину, глядя прямо в его глаза. — Я не хочу все усугублять, — потупив взгляд, сухо начал Арсений. — Я не понимаю, что происходит. И я не понимаю тебя, — жалобно закончил Попов. И на самом деле, он не понимал того, чего все же добивается Антон. В какую игру стал тот играть? — Я знаю, что делаю, — тихо процедил Шастун, отпуская кисть Арсения. Мужчина снова поднял взгляд, и ему вдруг безумно захотелось упасть в его объятия. Он сделал шаг навстречу и, молча, заковал Антона в своих вязких объятиях. — Больше всего на свете я хочу, чтобы ты сумел простить меня, — прижимая к себе Шастуна снова заладил Арсений. Он глубоко и рвано вздохнул, ощущая как его обнимают в ответ и так же тепло прижимают к себе. — Знаю. Все это вскоре пройдет. Просто дай мне немного времени. — Сколько угодно. Я готов ждать, лишь бы ты только нашёл в себе силы и смог отпустить обиду, — он на секунду замолчал. — Может мы прогуляемся этим вечером? Где-нибудь, где никого нет. — Да, хорошо. После встречи со Стасом тогда? — Договорились, — Арсений немного отстранился от Антона и коротко коснулся губами уголка рта парнишки. Он всячески старался приблизить его к себе, и Шастун это понимал, оттого лишь кривовато улыбнулся в ответ.
***
Стас появился на пороге квартиры ровно тогда, когда на часах пробило шесть. Мужчина прошел внутрь и, передав Антону пакеты с покупками, закрыл за собой дверь. — Я прихватил нам пива, — сказал Шеминов, скидывая с себя куртку и вешая ее в шкаф в прихожей. — О! Привет, — повернув голову в сторону, удивленно воскликнул он, увидев появившегося в проеме гостиной Попова. — Да, привет, — неловко отозвался Арсений и направился в сторону таможенника. — Я не сказал тебе, — вдруг заговорил Антон, чувствуя повисшее в воздухе напряжение. — Немного неожиданно. Я имею ввиду… — Да, понимаю, но это ведь неважно, так ведь, Стас? — в миг перебил его Антон. — Ну да, на самом деле неважно, — неуверенно согласился таможенник, пожимая Арсению руку. Он почувствовал смятение, обнаружив в квартире приятеля его обидчика, но, тем не менее, постарался держаться невозмутимо. Раз он тут, значит у Антона была весомая причина. Они молча прошли в гостиную. Стас плюхнулся в кресло, а Антон расположился напротив на диване, вместе с Арсением. Шеминов продолжал чувствовать себя немного неловко, так же, как и Попов, и казалось, лишь только Антон сохранял какое-то невозмутимое спокойствие. — Что ж, может выпьем? — стараясь разрядить обстановку, заговорил таможенник дотягиваясь рукой до пакета с пивом. — Да, я был бы не против, — смело отозвался Арсений, кривовато улыбнувшись. Шеминов протянул по бутылке Арсению и Антону, затем он открыл свою и сделал добротный глоток нефильтрованного. Антон пристально наблюдал за ними двумя и оценивал поведение каждого. Он видел, как Арсений испытывал ужасный дискомфорт, находясь рядом со Стасом, но несмотря на все это, он покорно продолжал сидеть рядом. Стас же через какое-то время начинал выглядеть более уверенно, до сих пор не понимая лишь одного — что тут делает Попов. — Я могу задать вопрос? — обратился к Антону Шеминов, искоса поглядывая на Арсения. Антон одобрительно покачал головой, накрывая ладонью кисть мужчины, что сразу бросилось в глаза таможеннику. Он немного напрягся, а затем холодно начал: — Я, конечно, понимаю, может это и не мое дело вовсе, — аккуратно начал приятель Антона. — Но как так вышло, что Арсений оказался здесь? Я ничего не имею против, но… В этот момент Антон посмотрел на растерянного мужчину и почувствовал, как Арсений робко повернул кисть и теперь их ладони тепло соприкасались друг с другом. — Я не мог не приехать сюда, — не дав раскрыть рта Антону, начал объясняться мужчина, пуская свои пальцы между пальцев ладони Шастуна и создавая замок из их рук. — Я… Я должен был приехать. Мне необходимо было объясниться и попросить прощения. Стас переглянулся с Антоном, а затем впился недоверчивым взглядом в Арсения. Он прекрасно помнил слова Антона о том, что тот относится к нему больше, чем просто к другу и что их связывают определенные чувства. Шеминов до конца в это не особо верил, но сейчас, находясь в четырех стенах с ними двумя он наблюдал за их трепетным вниманием друг к другу. И если Шастун позволил Арсению находится рядом, это говорило о том, что парень и правда питает большие и светлые чувства. Стас снова сделал глоток из бутылки, немного задумавшись о вопросе, который повис в его голове. — Вы понимаете, что Матвиенко ищет Арсения? — с опаской выпалил Шеминов. — Я догадывался, — вновь отозвался Попов. — Поэтому мне нужно вскоре уехать. — Мы можем что-то с этим сделать, Стас? Ну, как-то может мы можем разрешить эту ситуацию? — спросил друга Шастун, сжимая ладонь Арсения. Шеминов глубоко вздохнул. — Я не знаю. Они просидели так примерно тридцать минут, разговаривая о Матвиенко и о том, возможно ли что-то поменять. И с каждой последующей минутой Шеминов заметил, насколько внимателен Арсений к его другу. Стас ловил каждый взгляд Попова в сторону Антона, каждое его касание и то, как Арсений переживал на счет правильности такого открытого поведения при таможеннике. Приятель Антона отчетливо стал видеть то, какое волнение охватило мужчину и то, насколько был ему важен Антон. Через недолгое время Шеминов взял перерыв. — Так, я пойду покурить, — констатировал он, уставившись на Антона. — Да, хорошая идея! — резко бросил Попов. — Если ты не против, то я бы составил компанию, — неуверенно добавил он в конце, на что Шеминов безразлично пожал плечами. Они оба встали и направились в сторону балкона. — Я задам тебе вопрос, — отрезал стальным голосом Стас, закрывая за ними двумя дверь балкона. Арсений судорожно качнул головой, доставая помятую пачку Мальборо и выуживая из нее сигарету чуть дрожащими пальцами, он постарался ее прикурить. Казалось, что он потерял уже всякую надежду, ведь нахождение с другом Антона доставляло ему страшный дискомфорт. В определенные минуты он пытался успокоиться, потому что хуже, как ему казалось, быть уже вряд ли могло. — Что ты тут забыл?! Ты хочешь, чтобы у него и дальше были проблемы? — напал на него Шеминов, выпустив сизые клубы дыма. — Нет! Господи… Ни в коем случае! — взволнованно ответил Арсений, вновь поднося сигарету к губам. — Я здесь лишь за тем, чтобы хоть как-то все исправить. Да, я совершил огромную ошибку, но, дружище, поверь, ему я не желаю никакого зла. Шеминов не сводил сверлящего взгляда с Арсения, ощущая, как чувство недоверия бушует внутри него. — Я же могу сейчас набрать Матвиенко, ты понимаешь это? — прошипел Стас. — Я не позволю тебе затянуть его за собой! Попов посмотрел через стекло на Антона и быстро перевел взгляд на вид понурой улицы, что открывался с балкона. — Знаешь, звони. Звони и скажи, что я тут, — рвано заговорил мужчина, делая затяжку. — Пусть он приедет и заберет меня. Я готов платить за свои ошибки. Только вот оценит ли твой поступок Антон? — мужчина с силой поджал губы и на секунду зажмурился. — Я здесь для того, чтобы все исправить. Я увидел в нем больше, чем просто человека. Антон стал для меня маяком в этом долбанном непроглядном океане бытия. Я нашел то, что так долго искал, и пусть я облажался, но у меня есть шанс все исправить. И если ты мне не веришь, то лучше, правда, позвони своему другу и скажи, что я здесь. Но я уверен, что тем самым ты причинишь боль Антону, — мужчина снова затянулся, а затем добавил: — неужели мое присутствие здесь не говорит о всей серьезности моих намерений? Неужели это ни о чем не говорит? Он... — его голос оборвался от волнения. — Он стал всем для меня, понимаешь? И если говорить о чем-то высоком, то, наверное, так любят только однажды, — хрипло закончил мужчина, спрятав взгляд. — Твою мать, — стиснув зубы, прошипел Шеминов и затушив сигарету, потянулся к дверной ручке. В словах Попова он находил неприятную правду и ничего с этим сделать совершенно не мог. Он все еще относился с долей опаски к мужчине, тем не менее, он оценил храбрость и преданность этого человека к Антону. Они покинули балкон и снова вернулись каждый на свои места. Арсений, словно забитый щенок вжался в плечо Антона, в надежде найти какую-то защищенность. Стас же пристально за всем этим продолжал наблюдать, и только один Антон так и оставался непринужденно спокойным, будто бы знал, что сегодня не случится ничего плохого. Они просидели так до глубокой ночи, проводя время за разговорами между друг другом и уже ближе к полуночи Шеминов все же покинул квартиру Антона.
***
— Ты ведь нарочно его позвал, да? — тихим и неуверенным голосом спросил Арсений Антона. — Можно и так сказать, — отозвался парень, закрывая дверь на замок. — Ему стоит обо всем этом знать. Стас — единственный, кому я могу доверять. Попов глубоко вздохнул. — Да-а, это было хорошим испытанием на прочность, — сказал он. — Ты не хочешь прогуляться? — А куда мы пойдём? — Ты можешь вызвать такси? Я заплачу, просто в силу обстоятельств не могу пользоваться своим российским номером, — расстроенно выдал Арсений. — Без проблем, — Антон потянулся к карману за телефоном. — Ну, так скажешь? — Давай в Гончаровский парк? Уж очень он красив, — улыбнулся Арсений, наблюдая за тем как Шастун, услышав название, начал вводить его в приложении. — Машина подъедет через 10 минут, так что одеваемся.
***
Покинув по прибытии такси, они быстрым шагом направились в сторону парка под покровом густой непроглядной ночи. Здесь было тихо и безлюдно, лишь только изредка ветер заигрывал с кронами деревьев своими прохладными языками, создавая легкий гул. — Пойдем в сторону пруда? — шепотом произнёс Арсений, слегка касаясь руки парня. Антон кивнул головой, и они неторопливо направились вглубь парка. — Что же теперь делать? — глядя под ноги вдруг спросил Антон. — Я не знаю. Но я верю в то, что еще возможно что-то исправить, — обнадеживающе произнес мужчина, вглядываясь в чернильную темноту, которая сочилась между деревьев и не подползала к тускло освещенным фонарями дорожкам. — Мне безумно трудно, — жалобно бросил Шастун, отводя взгляд в сторону. От этих слов у Арсения больно кольнуло в груди и он замолчал, стараясь подобрать нужные слова. Через пару минут они остановились возле пруда и стали разглядывать царившее здесь, едва уловимое таинство ночи. Плеяды звезд, рассыпанные по небу, отражались в спокойных водах пруда вперемешку с опавшими листьями. Птицы мирно спали где-то вдали, на другом берегу, изредка нарушая всю эту тишину тихим покрякиванием. — Арс, — тихо обратился к мужчине Шастун, наблюдая за тем, как одинокий лист медленно разрезает водную гладь. — Ты сказал очень важные слова. Арсений подошел к нему и остановился рядом, внимательно наблюдая за губами Антона — Ты сказал, что любишь меня. — Да, это правда, Антон, — слова Шастуна заставили почувствовать Попова неестественно: он немного заволновался, будто бы боялся, что парень в это не верит. — Я действительно чувствую это. Я люблю тебя. Мужчина опустил голову и тяжело вздохнул. — Мне страшно от осознания того, что та часть тебя, которую я знаю, практически мертва. И это только моя вина. Я вижу, ты пытаешься помочь сам себе, нам. Ты пытаешься реанимировать чувства, вырезать из себя эту опухоль в виде обиды. И я прошу тебя — спаси меня. Я стал существом, что кормится с твоих ладоней. Позволь мне быть полностью твоим, — мужчина взял ладони парня в свои и поднял переполненный надеждами взгляд в его зелёные глаза. — Я помню каждую секунду, проведенную рядом с тобой. То, что я вижу, то, что я испытываю, находясь рядом с тобой, сохраняется на невидимой карте. В своих ночных полетах я точно знаю, где нахожусь, и ты — моя посадочная полоса. Антон жалостливо нахмурил брови, поджав тонкие губы. — Я пытаюсь, но мне очень тяжело, — прошептал он, закрыв глаза и с силой сжимая пальцами переносицу. — Я чувствую к тебе подобное. Я знаю, что теперь и я люблю тебя. Им двоим было известно, что любовь — не про любовников, а про нечто третье, что царит между ними и отсутствует за пределами их сновидений. Отсюда и появляется острота и болезненность навеянных любовью переживаний — из напряжения, образующегося в процессе этой взаимной галлюцинации. Чтобы поддерживать её, нужно стать электростанцией, сочиться молниями, и гонять токи по венам друг друга. От любви теряют рассудок. От любви вылетают пробки. И точно ли это не кажется?.. То, как они видят себя и мир вокруг, можно назвать одной большой ложью. Это не делает любовь менее ценной, но обнажает эфемерность всего происходящего в её состоянии. Любовники не отражаются ни в воде, ни в зеркале. Чем сильнее любовь, тем больнее от осознания её зыбкости. Арсений боялся, что у Антона сойдёт воспаление, сердце погаснет, и мир снова окажется трезвым, как вода или гравий. Он знает, любовь может выжить. Но вот любовники не выживают никогда. Углубление отношений оплачивается остротой связанных с ними переживаний. Их весна всегда обречена. Самое ужасное для них — остаться ни с чем по итогу. Держать в руках угольную пыль – результат растерзанных в прах чувств, все то, что осталось от сердца. В таком одиночестве рождается только удушающая тоска, холодная, как эта непроглядная ночь. Влюбиться — значит вывернуться наружу. Внутри любящего сердца — все алое, как рана… Оттого им двоим не хотелось отпускать друг друга, и было страшно почувствовать стремительно остывающий от накала разряженный воздух. Страшно просыпаться. Страшно прийти к той точке, где может впервые появиться осознание, что всё в любви привиделось. Внутри что-то сломается, и тотчас придет мнимое взросление, от которого каждый из них может оказаться более не способным вспыхнуть без страховки и тормозов, провалиться по одному лишь дуновению ветра. Арсений всегда задавался вопросом — кто же был сценаристом этого, казалось бы, прекрасного чувства? Наверняка тот, кто торгуется со смертью, пытаясь украсить фантазиями ее молчаливое равнодушие — хлоп, и тьма навсегда. Нет, любовь — это не только про безмятежность и тюльпаны. Любовь — это еще и гильотина. Ну или виселица. При переломе позвонков из повешенного бьёт струя белого невесомого пара — оргазм, уходящий в вечность, как ракета в космос. Такое удовольствие — смертельно. Им двоим доподлинно известно: кто любил, остаётся напуган любовью. И в то же время снова будет ее искать, зная, что в её муке — счастье, сама жизнь. Именно поэтому они сейчас здесь: в тишине, наедине друг с другом, любящие по-настоящему впервые. Влюбиться всегда страшно, и страшно хочется — сгинуть во сне, задохнуться от этой проклятой любви, быть перемолотым её лопастями, как кофейное зерно. Потому что ничего лучше её нет и быть не может, как не может быть яркого красного зарева без пожара или заката.