стекло #5
олег связан по рукам и ногам мокрыми воспоминаниями, которые сам же только что проявлял в красной комнате. не память в лакированных рамах - крошечные кусочки соли в карамели, застревающие между зубов, кожура воздушной кукурузы, липнующая к нёбу. что-то, что стоит изжеванной жвачкой прилепить под деревянную ножку кровати и доставать только тогда, когда в холодильнике не останется другой альтернативы, а тело не станет разбиваться о влажный линолеум в голодных обмороках. они впитываются в стены, вздуваются глазами под обоями, внимательно рассматривают каждую клетку несчастного организма, пока олежа выгибается в приступке ломки, заламывает руки, выплёвывает им под ноги куски обкусанных щёк и отрезанный под корень язык.
рома перегибается через ярко-жёлтую ручку продуктовой тележки, которую увёз из закрывающегося супермаркета на отшибе могилёва, чудом обойдя охранника с жиденькими усами и в вылезающей из-под пояса брюк рубашке. потрескавшуюся грудь асфальта прихватило ледяным спазмом, свет фонарей в этой коросте расплывается верными спутниками, шины редко проезжающих машин заунывно скрипят у тех, кто поздно спохватился и не успел приобрести шипованную резину до первых заморозков. сащеко чуть не навернулся, пока ехал на ненадёжном транспорте через весь город. он выронил ключи вместе с канцелярскими кнопками и крышками из-под пивных и содовых банок, но сейчас даже не хочется их искать. сейчас есть лишь липкое приближение смерти, телега, только вытащенный из постели лучший друг, сейчас весь город в их распоряжении.
- ты или залезаешь, - рома смотрит на олега шальными глазами из-под потёртого козырька кепки, натянутой на лоб, и улыбается. из кармана черного плаща торчит сорванный с одного из столбов выключатель уличного освещения, на шее красуются сцепленные ошметки объявлений о продаже частного дома и приезде цирка, реклама магазина шуб из натурального меха и новой кофейни с самыми низкими ценами. - или катаешь меня. советую выбирать скорее, потому как через семь секунд шанса на выбор у тебя не останется.
он щелчком выбрасывает догоревшую сигарету, выжидающе рассматривает недовольно-сонного олежку и назад оборачивается, напрягаясь под светом ментовских огней. олег улыбается. олег забирается, зацепившись носком летнего кроссовка за днище.
парк встречает их гремящими воротами и шорохом листьев опавших под колёсами. тело дрожит от холода, под ногтями иней звенящий, и это здорово всё так, что хочется всю планету оплести одеялом смеха, завернуть маленький бедный шар в плед сотканный из детского нежелания сталкиваться с реальностью, чтобы никто не грустил больше никогда-никогда.
- пидорас, блять, - сащеко спину о дерево обдирает, пытается одной рукой плащ поправить, второй олега к себе покрепче прижимая. - спи уже и постарайся не сдохнуть, с трупом проснуться удовольствие такое себе.
олег смеется совсем по-дурацки, совсем как ребенок малый, цепляется за плечи острые. банальная радость маскируется под счастье, он ромке это невразумительное в шею выдыхает, и духота со стеснением крысами с корабля в попыхах сбегают.
- ромчик, а, ромчик? - он хлопает его по руке, пальцами рукав смоляной задевая. - я люблю тебя, ром, слышишь?
- ага, ахуенно.
а олег теперь знает, как это бывает: на полу в поисках вечности пялишь в потолок как гребанный укурок, алкоголя в крови вроде достаточно, остается лишь въебашить спидов и расколоть какую-нибудь бутылку о голову, чтобы совсем как в пост-панковском клипе было. у него горечь под языком, ощущение, что вообще ни на что и никак не влияет со своей музыкой. он мечтает о месте, где вообще умирать не придется, вообще никому-никому. там все счастливы еще с самого рождения, все любят друг друга, любят каждый вздох первого попавшегося.
ромка твердил, что о такой хуйне в библии писали. там еще все в белых одеждах ходят и за ними сверху приглядывают. не так, как это у оруэлла написано, а по-доброму, по-отцовски. кровом и жильем по щелчку пальцев обеспечивают, стоит только выстоять очередь на лестнице витиеватой, с позолоченными купидонами между перил. ничего не спросят с тебя там, холить и лелеять пуще родной матери будут, бесплатно выслушают и по голове погладят, разве что не отпускают ни на шаг, ни на сантиметр за бордюр, ни горстки судорожной свободы. ромка сам-то в это место не верил, всё к ядру стремился, рассказывал, что внизу всегда самые лучшие тусовки.
рома хороший. рома отличный, волшебный, понимающий, невероятный, замечательный, а еще у него глаза красивые и теплые губы. рома лучший, рома самый-самый-самый, и к роме вообще это ну никак не подходит, он абсолютно другой. олег, на самом деле, еще думает, еще надеется, что смерть не напрасна, что это - госзаказ, а не последствия нехватки ответов; что рому просто сослали из страны, потому что такие, как он - слишком опасны; что его просто взяла в пособники какая-нибудь крупная организация, что он вынужден скрываться, что он нашел понимание, что он меняет мир, что он просто жив. что вдруг взгляд покрасневших глаз поймает в утренней газете или в бегущей строке новостей ромкину фамилию с глаголом в настоящем времени. просто рома должен быть жив. он обязан. не имеет значения, рядом или нет и в каком уголке земли. просто нужно знать, что сащеко не на всю жизнь умер.
он очередную таблетку безразличия под язык кладет, жмурится и дрожит: то ли от холода, то ли от невыносимости ощущения поглощающей беспомощности. во рту становится горько, олег вырывает из себя новую бурю истерик прямо на ковер, руками хватается за торчащие из стен коридора чужие ладони, опирается на них.
- шиза я твоя, олег, - рома одергивает джинсы узкие, садится рядом на корточки и по волосам курчавым ладонью несуществующей треплет. - я бессмертен, и хуй ты от меня отделаешься.
рома - его желтый дом.