15
Очнувшись от беспокойного сна, Лия первым делом подошла к зеркалу. Ей не хотелось пугать окружающих своим видом — даже в этом доме, где привыкли к боли и истощению, она стремилась сохранить хоть тень человеческого облика. Ещё днём Эндрю, с его обычной прямотой, заметил, что она выглядит ужасно, и приказал ей поспать. Но после услышанного о Роджере — сна как такового не было. Заплаканные глаза налились алым. Веки опухли, кожа приобрела тусклый, почти меловой оттенок. Её отражение — чужое, незнакомое, измученное. Образ, в котором Лия с иронией узнала не себя, а скорее призрак, зомби, едва удерживающийся на ногах.
«Я похожа на мертвую, воскресшую лишь для того, чтобы снова страдать», — мелькнула мрачная мысль.
Наверное, даже Дэвида смутил бы её нынешний вид. Хотя этот человек видел куда более ужасные картины и, казалось, уже давно утратил способность быть тронутым.
Что происходит? Неужели и этого было мало? Будто всё, что случилось раньше, не стало достаточно тяжёлым. Теперь всё погрузилось в ещё более густой мрак.
Роджер мёртв — тот самый, кто являлся для Лии хоть каким-то светлым пятном в угрюмой реальности. Он не был другом, но оставался единственным, кто относился к ней по-человечески. Его больше нет.
Дэвид — глава группы и человек, от которого многое зависело — борется за жизнь. И хотя он причинял ей боль, несмотря на весь страх, именно этот человек был единственным, кто её защищал. Звучит странно, но без него Лия бы не выжила. Только его авторитет удерживал окружающих от худшего. И если Дэвид умрёт — исчезнет и последняя гарантия её безопасности. Можно ли любить такого человека? Человека, который способен на жестокость, который запугивает и ломает? Наверное, нет. Но разве чувства всегда подчиняются логике? Лия и сама не до конца понимала, что именно таится в её сердце. Был ли это страх, благодарность или что-то большее — сказать сложно. Одна мысль не давала покоя: что будет с Лией, если Дэвид не выкарабкается? Кто теперь удержит на цепи тех, кто давно жаждет её уничтожить? Эндрю не станет проявлять снисхождение. Да и остальные, потеряв Дэвида, скорее всего, забудут о правилах.
Хочется проснуться и понять, что всё это — дурной сон. Но это реальность. Жестокая, непредсказуемая и опасная. И в ней нет места слабости, как нет и времени на слёзы. Надо собраться. Надо выжить.
Выдержав короткую паузу для раздумий, Лия покинула пределы комнаты. Медлить больше нельзя. Сейчас всё зависело от её заботы — жизнь Дэвида, некогда всесильного и пугающего жестокостью, теперь балансировала на грани, и каждый её шаг мог иметь значение. Совсем недавно он держал судьбу девушки в своих беспощадных ладонях. Но обстоятельства изменили роли.
Картина, что предстала перед ней, производила почти сюрреалистическое впечатление. Тот, кто внушал ужас одним только взглядом, лежал в постели, точно опустошённая оболочка. Лицо, обычно собранное и холодное, стало болезненно бледным, влажным от испарины. Под кожей проступали тени усталости и лихорадки. Губы пересохли, дыхание сбивалось, грудная клетка подрагивала, едва поспевая за стремительным биением сердца. На щеке застыли капли пота, а лоб морщился от внутренней боли, словно в агонии. Периодические судороги сотрясали истощённое тело, будто внутренний огонь выжигал изнутри остатки воли. Временами раздавались приглушённые стоны — слабые, еле слышные, но именно они пронзали сердце сильнее любых криков. Глядя на него, невозможно было не почувствовать жалости, не испытать противоречивое чувство сострадания к тому, кто сам не раз лишал других сочувствия.
Если бы враги этого человека только узнали, в каком состоянии он сейчас находится… Ещё немного — и даже ребёнок смог бы причинить ему смертельную рану. Не требовалось оружия. Достаточно уйти. Просто отвернуться. Оставить одного. И тогда, быть может, к утру тело остыло бы навсегда.
Поставив округлую керамическую чашу с прохладной водой на деревянную тумбу, притулившуюся у изножья кровати, Лия протянула руку к сложенному полотенцу. Ткань была заранее увлажнена — прохладная, чуть шероховатая на ощупь. Осторожно отжав её, девушка приступила к делу.
Её движения были незаметными, будто боялась потревожить зыбкий покой, в котором пребывал мужчина. Аккуратно, кончиками пальцев, она начала обрабатывать лоб — влажное полотно мягко скользнуло по горячей коже, собирая капли испарины. Затем, с той бережностью, Лия перешла к щекам, к скулам, к вискам, старалась не только облегчить страдания, но и стереть следы боли, вписанные в черты его лица. Несмотря на бессознательное состояние, прикосновения вызывали у больного какое-то едва уловимое напряжение. После лица она принялась за шею. Теплая, чуть влажная кожа пульсировала под пальцами. Движения стали медленнее. Лия опустилась к плечам и рукам, поочерёдно протирая крепкие, мускулистые предплечья. Дэвид по-прежнему оставался погружённым в жаркий туман бреда — ни шевеления, ни осознанных жестов.
Однако, когда она приблизилась к животу, к очерченному рельефу пресса, внезапно корпус мужчины подался вперёд, словно тело на миг вспомнило свою силу. Голова дёрнулась в сторону, по комнате прокатился глухой, сдавленный стон, наподобие звериного рыка, исказившего уста.
Лия замерла, рука повисла в воздухе. Сердце пропустило удар. Мгновение девушка стояла, не дыша, выжидая, готовясь к худшему. Однако движение не повторилось. Лицо больного вновь утратило напряжение, черты расслабились, дыхание обрело рваный, но устойчивый ритм. Лия едва заметно кивнула самой себе и продолжила — ещё осторожнее, чем прежде.
Ночь погрузилась в абсолютную тишину. Серебристый свет луны, пробираясь сквозь полупрозрачные, тяжело струящиеся шторы, мягко рассыпался по полу. Воздух был прохладным и свежим; лёгкое дуновение ветра время от времени оживляло ткань, заставляя едва заметно колебаться. Пространство наполнилось призрачным свечением, создавая почти сюрреалистическое ощущение нереальности происходящего. Лишь глухое, ритмичное уханье сплюшки где-то вдали прорывало эту зыбкую тишину, добавляя неуловимую таинственность.
Внутри Лии наконец установилось зыбкое равновесие. Никто не преследует, не приказывает, не запугивает. Здесь, в комнате, она будто выпала из привычного времени. А ведь совсем недавно именно этот человек, лежащий на постели, был кошмаром, воплощением контроля и угрозы. И теперь он безмолвный, неопасный, лишённый воли и сил.
Дэвид был обработан, перевязан, тщательно укрыт. Всё необходимое сделано. Осталось лишь собрать медицинские принадлежности. Лия развернулась, сделала несколько шагов, но в следующее мгновение — резкий толчок остановил её движение.
Что-то крепкое, обжигающе горячее обвилось вокруг запястья. В панике девушка резко обернулась и замерла, глядя вниз. Его ладонь. Пальцы сомкнулись на её руке с неожиданной силой. Тот, кто ещё мгновение назад казался почти мёртвым, проявил инстинкт хватки, будто даже в бессознательном состоянии не позволял людям исчезать бесследно.
Изумление смешалось с внутренним смятением. Откуда в таком истощённом теле оставалась эта мощь? Как он снова подтвердил свою недостижимость и волю к контролю — даже во сне, даже в бреду? Сдержанно, с дрожью в груди, Лия попыталась освободиться, но хватка только усилилась.
Следующее, что она почувствовала — собственное тело, потерявшее равновесие. В одно мгновение она оказалась поваленной на Дэвида, грудью к груди, лицом к его шее. Головокружение, горячее биение сердца и щемящая неуверенность пронеслись по телу, оставив след в каждом мускуле. Грудная клетка мужчины под ней вздымалась от напряжённого дыхания. Он оставался в отключке, но руки не отпускали.
Разум рвался от лавины ощущений: растерянность, тревога, стыд, непрошеная волна волнения. Сначала тело оцепенело, дыхание перехватило, веки рефлекторно сомкнулись, как у ребёнка, спрятавшегося от страшного сна. Но затем девушка, преодолев страх, приоткрыла глаза. Лицо мужчины оставалось безжизненным. Ни проблеска осознания, ни движения зрачков. Это был рефлекс, не воля.
И всё же, почему от этого касания по телу прокатилась дрожь, почему мысли так запутались, почему сердце колотилось так, будто кто-то запер его в груди?
Он прижал её к себе в каком-то бессознательном порыве, всё ещё находясь во власти лихорадочного бреда. Пальцы замкнулись на теле девушки очень крепко. Странным образом Дэвид стал дышать ровнее, лицо утратило напряжённую гримасу боли — словно само присутствие Лии ослабило его мучения.
А вот для неё всё происходящее было на грани шока. Сначала — сильнейший дискомфорт. Никогда ещё не оказывалась так близко к Дэвиду. Не касалась. Не ощущала его дыхание на своем теле. Сейчас — Лия в его постели. Не на краю, не рядом, а в прямом смысле — в его объятиях.
И как же странно, что сердце билось чаще не от страха, а от чего-то другого. Непонятного. Горячего. Сбивающего с толку.
Несмотря на тяжёлое состояние, черты лица Дэвида теперь казались спокойными. Удивительно безмятежными. Будто не было ни власти, ни жёсткости, ни той суровости, что витала вокруг него в обычной жизни. Сейчас перед ней лежал ни лидер, ни угроза, ни убийца, чьи руки по локоть испачканы в крови — а парень. Просто парень. Молодой, ранимый, потерянный. И в эти минуты Лия могла позволить себе побыть рядом с ним, без напряжения, без страха, без ожидания боли. Она могла — пусть даже всего на несколько мгновений — представить, что Дэвид не чудовище, а человек. Настоящий.
Стало трудно дышать. И не из-за жары или духоты, а от обилия мыслей и эмоций. Всё перемешалось. Страх и привязанность. Сомнение и восхищение. Желание — и невозможность.
Лия приникла ближе, не сопротивляясь. И впервые разглядела лицо Дэвида настолько близко. Ни одного искажения в восприятии. Без маски, без жестокости. Угловатые, чётко очерченные черты. Брови — густые, почти прямые, которые обычно опускаются, когда он думает или сердится. А губы… те самые губы казались странно мягкими. Манящими. Лия всегда считала Дэвида достаточно привлекательным, что являлось объективным заявлением. Но сейчас полностью рассмотрев парня, девушка поняла, что так в нём привлекало тех девиц, желающих оказаться с главарём.
Мысли завихрились. Возникло нечто такое, чего она от себя не ожидала. На одну секунду захотелось прильнуть к этим губам. Почувствовать их. Лёгкий поцелуй. Только прикосновение. Но сразу же внутри поднялась тревога.
— «Чёрт, что за мысли? Какой поцелуй? Что я творю?!» — вспыхнуло внутри.
Дэвид — не человек из грёз. Он опасен. Он причинял ей боль. Много раз. Он умеет уничтожать. Мог бы стереть её с лица земли одним приказом — и не дрогнуть. Парень всё ещё остаётся таким. Этот момент — всего лишь пауза в буре. Иллюзия.
Лия знала: такое чувство нельзя назвать здравым. Безумие. Абсурд. И всё же — она влюбилась. В своего мучителя. В того, кто держал её в клетке. В человека, от которого зависела её жизнь.
— «Да, я точно влюблена. И это… полное безумие», — пронеслось в голове.
И всё, что оставалось — лежать рядом и смотреть. Смотреть на Дэвида, пока он не проснулся. Пока снова не надел маску равнодушия и не начал приказывать, унижать, подавлять.
Пока оставался — просто Дэвид.
С той ночи пролетело два дня. Сейчас же, несмотря на яркое солнце и зной, в воздухе стояли: мрак, точка, горе и боль. Всё вокруг будто выцвело: и небо, и зелень, и даже люди — притихли. Точно сама жизнь замерла в знак траура. Сегодня все собрались, чтобы проститься. Отдать последнюю дань памяти тем, кто больше не вернётся.
Последние цветы — белоснежные лилии, почти невинные в своём совершенстве — легли на свежую могилу Роджера. Их оставила рука Дэвида. Он едва держался на ногах, ещё не оправился после ранения, но пришёл. Главарь не мог остаться в стороне, не имел права. Он обязан был проводить своих людей. Особенно — Роджера.
Когда Дэвид чуть согнулся, чтобы положить цветы, рана тут же отозвалась острым уколом. Но даже она — ничто по сравнению с тем, что разрывалось внутри.
Роджер… Надёжный. Меткий. Быстрый. Он был не просто бойцом — он был плечом рядом, тем, кто понимал с полуслова. Вместе прошли через самое грязное, самое кровавое. Тот, кто никогда не отступал, не срывался, не сдавался. А теперь — его больше нет. Ни смеха, ни коротких фраз, ни лёгкой усмешки перед заданием. Ни тяжёлого взгляда, говорящего больше слов. Ни уверенного: «Я разберусь». Всё оборвалось.
— «Прости, брат», — Дэвид мысленно проговорил, глядя на чёрную, влажную землю. — «Не успел. Не уберёг».
Лицо оставалось застывшим, словно вырезанным из гранита, но пальцы подрагивали. Он держался. Как всегда. Но внутри всё рушилось.
Дэвид не мог поверить, что этот человек теперь просто имя на мраморе. Ни продолжения, ни голоса, ни присутствия. Только память. И пустота, занявшая его место. Никто не заполнил бы эту брешь. Ни один новенький. Ни один «с перспективами». Роджер был уникален. И теперь — осталась лишь тишина. Да эта белая лилия — последняя.
Эх, Роджер, жаль, что мы больше не встретимся на страницах книги…
Всё это время рядом стоял Эндрю — молчаливый, сосредоточенный, с напряжённым взглядом. Каждой клеткой ощущал — Дэвид держится из последних сил. Желание подхватить его под руку, поддержать хотя бы на шаге, вспыхивало вновь и вновь, но каждый раз гасло об чёткий запрет. Упрямец с изумрудными глазами дал указание ещё до выхода: никакой помощи. Ни намёка на слабость и уязвимость лидера.
Таков его принцип. Дэвид не просто руководитель — вожак, символ несгибаемости, камень, на котором держится всё. Любое проявление физической немощи могло обескровить боевой дух остальных, расшатать веру в непобедимость. И Дэвид это понимал. Не из гордости запретил — из необходимости. Его фигура обязана излучать уверенность, вызывать трепет, вдохновлять. Если дрогнет он — дрогнут все.
Но был и второй, куда опаснее мотив. Среди приближённых нет гарантированной лояльности. Каждый может оказаться троянским конём — предателем. Любая тень, мелькнувшая на лице лидера, способна стать намёком. Идеальным моментом для удара. Сейчас, когда старые шрамы не затянулись, а новые открыты, подобный риск — смертелен.
Дэвид знал цену власти. И цену ошибок. Поэтому держался. Стоял, словно высеченный из стали, даже когда внутри всё пылало от боли.
Когда прощание подошло к концу, и все моги возвратиться к себе, Эндрю, избегая лишних глаз, усадил Дэвида в машину. Автомобиль медленно тронулся в сторону леса, где глубоко в зарослях, точно замок чудовища из старой сказки, скрывался дом главаря.
День выдался ослепительно ясным — небо, будто вымытое, сияло без единого облака. Свет пробивался повсюду, лез в душу, пытаясь согреть даже самые ледяные уголки. Но не всякую стужу способен развеять солнечный жар. Сердце Дэвида принадлежало другому холоду — древнему, упрямому, как вечный лёд полярных морей. Ни одно тёплое прикосновение не способно растопить такой айсберг.
Прихрамывая, он вошёл в дом, опираясь на плечо товарища. Лучи падали на лицо, выхватывая чёткие черты, подчёркивая блеск тёмных прядей, но вызывали раздражение. Яркость ослепляла. Мрак — его стихия. Дэвид не просто привык к нему — он из него вышел. Из тени, из безмолвной черноты. Мрак подпитывает его силу. Это его суть.
— Закрой грёбаные шторы. Сегодня до тошноты много солнца, — процедил Дэвид, опускаясь в кресло.
Эндрю, убедившись, что тот может стоять, без слов двинулся к окну.
— Ты в порядке? Уверен, что не стоило оставаться в кровати? Вдруг кровотечение откроется? — спросил друг, натягивая тёмные занавеси.
— Не стоило. Я должен был показать всем, что ещё на ногах и меня не убить. К тому же, это мои люди, которые погибли, выполняя мой приказ. Не явиться — значит предать. Я обязан отдать дань уважения. Кто я, если после всего спрячусь, как крыса в подвале? Они умерли из-за меня. Я жив, потому что они были там. Я лидер и несу ответственность, а ответственность — не титул. Это крест, — в голосе звучало спокойствие, но глаза выражали пустоту.
Эндрю молча приблизился, предлагая опору.
— Провожу до комнаты.
— Да. Потом разберусь: что, чёрт возьми, пошло не так. С этим дерьмом явно что-то нечисто, — бросил Дэвид, сделав шаг, тяжело переведя дыхание. Эндрю при этом поддержал хромающего.
Когда мужчины подошли к лестнице, из бокового коридора, ведущего к кухне, появилась Лия. Сделав шаг, она застыла на миг, заметив возвращение главаря. Взгляды пересеклись. Несколько секунд — немое напряжение. Затем подбородок девушки плавно опустился, глаза скользнули в сторону. Дэвид не сразу отвёл взгляд. Его тяжёлый, изучающий прищур задержался на хрупкой фигуре.
Сегодня и она облачилась во всё чёрное. В траур. Ткань плотно облегала хрупкое тело, подчёркивая бледность кожи и ту особую тишину, которая царила вокруг неё. Роджер был для неё не просто бойцом из команды. Он — единственный, кто относился с теплом. Теперь — ушёл. И больше некому прикрыть, поддержать, сдержать чужую жестокость. Такой выбор — знак скорби, молчаливое «спасибо». Это способ Лии проститься. День утраты стал личным. Она потеряла единственного, кто видел в ней человека, а не инструмент.
Однако в сознании Дэвида мелькнула тень осуждения. Внутри что-то язвительно сжалось. «Переоделась в чёрное из-за Роджера? Какая глупость. Он не считал её близкой. Какое она имеет право делить с нами утрату? Показывает, будто была частью. Выскочка…» — раздражённо отозвался внутренний голос, холодный и резкий.
Никто не услышал эту мысль. Никто — кроме неё. Лия не умела читать мысли, но по выражению лица Дэвида всё стало ясно. Взгляд — как лезвие. Даже молчание способно быть криком. Не дожидаясь слов, девушка молча исчезла за дверным проёмом.
Дэвид проследил за ней взглядом. Ни жеста, ни слова. Затем поднялся вверх, ступая медленно.
Восстановление Дэвида шло пугающе быстро — по крайней мере, если сравнивать с обычными мужчинами его возраста. Вопрос был не только в крепости тела. Завидная выносливость, выдержка, твёрдый разум, острая интуиция и холодный расчёт — всё это делало его практически машиной. Спустя всего неделю после происшествия он уже ежедневно подолгу сидел в кабинете, будто тащил на себе всё, не обращая внимания на недавнюю рану.
Шестой час вечера. Эндрю устроился в кресле напротив, в том самом — кожаном, с тёмными подлокотниками, где когда-то, в свой первый день, сидела Лия — ещё наивная, ничего не подозревающая. Сейчас же воздух в кабинете был тяжёлым — от накопившихся вопросов, которые они обсуждали с другом.
— Как у остальных? — медленно прокручивая в пальцах авторучку и вглядываясь в изящную гравировку на металлическом корпусе, бросил Дэвид, не отрывая взгляда от предмета.
— Потихоньку оправляются, — отозвался Эндрю. — А ты говорил, что хочешь обсудить кое-что важное. Думаю, момент настал.
— Именно так, — откинувшись на спинку кресла и скрестив руки, произнёс Дэвид, голос которого звучал глухо, но тяжело. — После той операции в голове не укладывается одна мысль: что-то явно упущено. Слишком многое не сходится.
— Разве не Томас поручил устранить цель? — уточнил Эндрю, имея в виду отца Дэвида.
— Верно. По его словам — всего лишь отживший своё информатор, начавший путаться под ногами из-за доступа к избыточным сведениям. Но, скажи, если он действительно был лишь лишним звеном, почему тогда охрана — как у высокопоставленного чиновника? Почему система защиты — на уровне министерских учреждений? И что самое подозрительное — при попытке найти досье я наткнулся лишь на обрывки. Данные будто подчистили заранее. Не просто скрыли — стерли грамотно, — Дэвид сделал паузу, взглянул на Эндрю и чуть насмешливо усмехнулся, но без радости в глазах. — Всё это говорит об одном: Том что-то недоговаривает. Он ввёл меня в игру, не раскрыв настоящих правил. Вероятно, считал, что мне будет достаточно его слова. Но я не стал раскрывать ему все детали, которые вычислил — пусть и дальше пребывает в уверенности, что держит всё под контролем.
— Мне тоже кажется мутным всё это. В последнее время имеется ощущение, что нас имеют как каких-то шлюшек, — бросил с отвращением Эндрю, каждое слово словно капало ядом с его уст, отражая накопившееся раздражение и внутреннюю усталость.
— Ошибаешься. Соглашусь, что на протяжении последнего времени мы то и дело сталкиваемся с непредвиденными сбоями. Это раздражает. Подозрения множатся. Я всё больше убеждаюсь, что где-то в корпусе нашей системы есть пробоина. Кто-то точит судно изнутри. Крысы. Их не видно, но они работают, и если не вскрыть это вовремя – пойдём ко дну. Однако, — он резко повернулся к Эндрю, взгляд стал жёстким, — сравнивать нас с теми, кого поимели — это плевок в лицо. Мы не те, кем помыкают. Мы те, кто выживает и диктует. Даже из ада выносим результат. Даже сейчас. Мы потеряли своих. Но мы не проиграли.
Эндрю кивнул, отводя глаза.
— Погорячился. Признаю. Просто злость. Давит, — он криво усмехнулся, пытаясь сгладить резкость. — Ты знаешь, с тобой мы поставим этот мир на колени.
Уголок губ Дэвида дрогнул в едва заметной ухмылке.
— Это ещё не всё, — не меняя выражения лица, он выдвинул верхний ящик письменного стола. Оттуда извлёк маленький прямоугольный плоский предмет серебристого цвета и неспешно положил его перед Эндрю.
— Что это? – спросил он.
— Как ты заметил, это флэшка, — отозвался Дэвид с насмешливой интонацией. — Но не стоит обманываться видом. Это не просто накопитель. Я вытащил её из того самого дома, практически из холодеющих пальцев информатора. Интуиция подсказывает, что она содержит нечто занятное.
— Судя по твоему тону, Томас не знает, что ты её прихватил? — с приподнятой бровью уточнил Эндрю.
— Разумеется, он не в курсе. И в мои планы не входит просвещать его, — глаза Дэвида сузились. — Уверен, здесь зашифровано нечто важное. Если человек предпочёл дождаться завершения загрузки, вместо того чтобы спасаться бегством, значит, ставки были высоки. Такой артефакт должен остаться у нас. Проблема в том, что данные надёжно зашифрованы. Я не собираюсь терять время на взлом. Справься сам. Но аккуратно, понятно?
— Понял, — Эндрю взял флэшку, внимательно осмотрел корпус и аккуратно убрал устройство во внутренний карман коричневой кожаной куртки.
— Даже наши не должны знать об этом. Никто, — голос Дэвида прозвучал почти шепотом.
Эндрю коротко кивнул, молча поднялся и покинул кабинет. В комнате снова воцарилась тишина, в полумраке остался только Дэвид, застывший в кресле.
Хоть состояние Дэвида и заметно улучшилось, курс лечения ещё не был завершён. Организм по-прежнему нуждался в медикаментозной поддержке: таблетки, капсулы, микстуры — всё это необходимо принимать строго по часам. Ответственность за соблюдение режима легла на плечи Лии. Изначально за этим следил Эндрю, но позже сам главарь приказал девушке взять этот вопрос под личный контроль. Зеленоглазый мужчина отлично знал за собой одну особенность: за другими он наблюдает с филигранной точностью, но к собственному самочувствию всегда относился с пренебрежением. Его приоритет — работа, дела банды, выполнение операций и поддержание внутренней дисциплины. Всё, что касалось тела и здоровья, автоматически отправлялось на задворки внимания. Ранее Эндрю единственный мог вовремя напомнить другу о необходимости сделать укол или выпить очередную дозу лекарства. Только он, пожалуй, обладал достаточной смелостью и авторитетом, чтобы указать лидеру на его же слабость. Теперь же всё изменилась. В доме появилась Лия — новая фигура, та, что обрела роль универсального инструмента. К ней перешли обязанности повара, горничной, сиделки, прачки и, если говорить откровенно, рабыни с полным набором бесправий. Она не выбирала, она исполняла. Девушке доверили тело Дэвида.
Тихий, едва различимый стук. Два осторожных, почти неуверенных удара, напоминающих скорее легкое прикосновение, чем сигнал на вход. По этим нерешительным признакам даже посторонний без труда понял бы: за дверью стоит хрупкая, застенчивая фигура, боящаяся потревожить воздух лишним звуком.
— Войди, — резко бросил Дэвид. Голос прозвучал хлёстко. И не столько разрешение, сколько приказ.
Дверь медленно отворилась. В проёме появилась Лия. Осторожно переступив порог, она легонько подтолкнула створку ногой, чтобы та сама закрылась за её спиной. Движения — сдержанные, точные. Девушка боялась нарушить невидимую границу дозволенного. Подойдя к массивному письменному столу, она молча поставила поднос, на котором находились стеклянный сосуд с прохладной водой и аккуратно разложенные капсулы, таблетки — строго по списку, строго по режиму. Сделав шаг назад, Лия замерла, тихо ожидая, пока мужчина завершит приём лекарств. Ни одного лишнего движения, ни взгляда в его сторону — лишь полная готовность исчезнуть по первому знаку.
Он выпил всё до капли, поставил стакан на край стола. Девушка осторожно подошла, собираясь забрать поднос и выполнить свой молчаливый долг. Однако в ту самую секунду, как потянулась к стакану, знакомое чувство обожгло кожу. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение — тёплая ладонь сомкнулась на её запястье. То же движение, что и в ту ночь, но с другим содержанием. Без грубости, без давления. На этот раз — с мягкостью и вниманием, с неясным, почти тревожащим оттенком чего-то гораздо более сложного.