Часть 11
От Джисона вестей не было уже два дня.
Феликс сверлил взглядом его контакт в телеграмме, надеясь, что эта раздражающая плашка «был недавно» изменится на заветную «в сети», и друг ответит на тысячу сообщений, которые Феликс успел ему прислать за время отсутствия. Фелу не терпелось рассказать абсолютно про всё. Про Чонина, занявшего его место, про отчима и почти опоздание, про... короче про всё, кроме Хёнджина и его «зайку», да и чувства Феликса по поводу этой ситуации. Об этом лучше пока молчать.
Не разговаривать с лучшим другом вот уже два дня ощущалось как что-то очень неправильное. Феликс моментами чувствовал необъяснимую тревогу и в тот же миг тянулся к телефону, но следом начинал успокаивать себя, мол, вдруг проспал, вдруг заболел или ещё что.
Но от Джисона все эти два дня была только тишина. Ни единого слова от того, кто даже в интернете болтал больше положенного. Тут с какой стороны ни глянь — странно! Феликс несколько раз за урок залезал проверить телефон, не изменился ли статус сообщений на «прочитано», но нет. Нихуя. Ничего. Всё то же молчание и неизвестность.
Феликс был готов уже начать названивать другу, не переставая прямо здесь и сейчас до тех пор, пока тот не ответит, но у учителя по литературе на урок были свои планы, поэтому он несколько раз красноречиво кашлянул, призывая класс заткнуться, и стал размышлять о судьбе Ивана Бездомного из «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Короче, Фел решил обязательно выяснить причину исчезновения своего нерадивого друга, но чуть позже.
Урок литературы, который Феликсу обычно доставлял исключительно удовольствие, в тот день по ощущению тянулся целую вечность. Феликс, сидя на последней парте, честно пытался учиться, но половина слов, вот ей-богу, не долетала до парты и терялась по пути. Он всё никак не мог уловить суть повествования и раз за разом отвлекался на Хёнджина, который что-то искал у себя в телефоне. Как итог у Феликса в тетради за весь урок вместо чего-то умного была только одна длинная, кривая каракуля, прорисованная ручкой сквозь весь лист. На парте рядом большими буквами было написано: «ЛЮБОВЬ — ЭТО БОЛЬ». Феликс, решив, что с него на сегодня хватит предупреждений свыше, закрыл надпись тетрадкой и всеми силами пытался сосредоточиться на этом «Бездомном».
Но вместо размышлений о возвышенном, Феликс раз за разом падал в свои мысли, от которых всё никак не мог отделаться.
«А что, если бы вместо Быка на стрелку вчера всё-таки пошёл Хёнджин, как и предлагал до этого Мясник? Его бы тоже избили? Или чего похуже...?»
Эти мысли тупыми иглами врезались куда-то в грудную клетку, заставляя Феликс морщиться и в очередной раз по кругу вырисовывать чёртову загогулину в тетради, которая в тот день была символом его, Феликсовского, безделья и глупости.
Но вдруг!
Вдруг бы Хёнджина действительно избили. До крови и сломанных пальцев. А может, и чего похуже. Что, если бы Феликс его больше никогда бы не увидел?
Феликс потряс головой из стороны в сторону, отгоняя охватившую его тревогу. Он ощущал себя, как будто где-то на фоне играла очень медленная, напряжённая музыка, и он не знал, когда начнётся самый пиздец, но всем телом чувствовал, что он уже где-то близко.
Феликс время от времени бросал осторожные взгляды в сторону своего соседа по парте. Хёнджин сидел неподвижно, почти не шевелясь. Его лицо было каменным, но в глазах разгоралось настоящее пламя. Он всё крутил в пальцах ручку: туда-сюда, туда-сюда, еле сдерживаясь, чтобы не сломать её пополам и саму парту с ней заодно.
На всех уроках в тот день Хёнджин молчал. Он не делал записей и даже не открывал тетрадь. Только переходил из кабинета в кабинет. Вокруг него царила такая мрачная аура, что никто не смел даже посмотреть в его сторону, не то, чтобы спросить о выполненном домашнем задании или вызвать к доске. Хёнджин сидел, с накинутым на голову капюшоном и сверлил взглядом парту, размышляя о чём-то глубоко внутри себя.
Последний урок Хёнджин то и дело бросал взгляд в окно, высматривая там кого-то и даже не пытаясь сделать вид, что он слушает учителя. Феликс невольно тоже смотрел туда, на улицу, щурясь и стараясь рассмотреть там хоть что-нибудь через стёкла своих стареньких расшатанных очков, которые уже пора бы было заменить.
Только Феликс отвлёкся от созерцания зимнего пейзажа за окном, как Хёнджин неожиданно схватил рюкзак и пошёл к выходу из класса, даже не дожидаясь звонка. Учительница в это время что-то флегматично бубнила про домашнее задание и синтаксический разбор, однако выходка её ученика будто растормошило учительницу, и она, повысив голос, крикнула ему в спину:
— А ну, вернулся на место! Я кому сказала? Хван Хёнджин!
Феликс тоже глянул в окно. Там, у школьных ворот, стояла смутно знакомая фигура в тёмном пуховике нараспашку. Феликс прищурился и узнал в этом парне Немого из банды Хёнджина, который, кстати, ни в какой класс так и не вернулся.
А Феликс что?
Секунда, другая.
— А ты куда пошёл? А ну, сел на место? Да я вас двоих!...
Что там их двоих, Фел не услышал, потому что, выскочив из кабинета, понёсся в сторону гардероба со всех ног, чуть не навернувшись на ступеньках. Миновав несколько этажей вниз, он спустился в подвал, где практически лоб в лоб столкнулся с Хёнджином. Тот держал в руках свою тоненькую чёрную куртку, ту самую, с которой толку было как с козла молока. Затем, даже не удостоив Феликса взглядом, он напялил ее и пошёл к выходу.
— Стой! — крикнул ему Феликс и, быстро забрав свою, побежал за ним.
Хёнджин стоять не собирался. Он, не переобувшись, в школьных кедах с подранной пяткой на правой ноге, выскочил на улицу мимо спящего охранника. Феликс, ёжась от холода в коридоре, быстро натянул зимние ботинки, чуть не сорвав молнию на проблемном и вечно заедающем левом, и побежал следом, оставив за спиной все переживания, мысли и волнения о том, какого чёрта он сейчас творит.
На улице погодка такая, что лучше остаться дома (желательно до лета). Под ногами скользко, грязно, дышать больно, на лестнице снег вперемежку с грязным песком, и ещё ко всему прочему мокрый ветер в лицо. Погода будто говорила: «Феликс! Вернись нахуй в класс! Нахуй оно тебе всё это нужно!».
Но Феликс был непреклонен. У него был план: сначала к Быку, а потом к Джисону домой. Погода на такие мысли отреагировала резким порывом ветра Феликсу в лицо. Тот зажмурился и поёжился, но назад не вернулся. Никакой слабости. Не теперь, когда Феликс решил стать сильнее.
Хёнджин на школьных ступеньках вдруг обернулся, как будто только понял, что его одноклассник всё ещё шёл за ним следом.
— А ты куда намылился? — спросил он Феликса через плечо.
— С тобой, — ответил Фел, даже не задумываясь.
— Тебе еблище давно не били чтоль, — раздражённо бросил он в Феликса, но договаривать не стал. Немой, который всё это время стоял за воротами, пошёл им навстречу. Феликс в ту же секунду потерял для Хёнджина всякий интерес, и он ринулся в сторону Сынмина.
Немой шёл вразвалочку в своей дутой куртке нараспашку, словно мороз его не брал (и, судя по всему, брал только одного Феликса — и причём жёстко.). В зубах у него была сигарета «Ява» без фильтра, а руке телефон, в котором он на ходу что-то печатал. Когда Хёнджин подошёл к нему, тот показал ему экран с текстом на нём. Хёнджин быстро прочитал его, нахмурился и стал что-то говорить Немому в ответ.
Феликс последовал за ним по обледенелым ступенькам. Вселенная в тот момент решила, что падение — это наилучший вариант развития событий для Феликса. Упадёт, ударится головой, позабудет о банде, своих дурацких чувствах, вернётся на урок и всё будет как прежде. Но не сегодня, вселенная! Феликс чудом, на чистом упрямстве удержался в вертикальном положении, ухватившись за перила, облепленные коркой льда, и на прямых ногах дошёл до Хёнджина.
— ...напали толпой? — переспросил Хёнджин, а следом с неприкрытой злобой добавил, — вот же суки, блядь. Мы сейчас сразу к ним?
Немой не ответил. Только покачал головой и сунул Хёнджину экран телефона. Там было короткое сообщение:
«Бык в больнице. Жестко помяли. Их много было, все из «заводских».
Хёнджин в ответ на это выругался так, что бабушка с маленькой похожей на золотистый шар собачкой обернулась на них через дорогу. Он сжал кулаки в карманах и пару раз дёрнул шеей, будто хотел сбросить злость.
— Да я там каждому ебальники пробью, — сказал Хёнджин сквозь зубы, — мрази.
Немой показал в телефоне: «Не сейчас. Мясник собирает всех в больнице».
Хёнджин нахмурился, словно был не согласен с этим решением и собирался идти драться уже сегодня. Он повёл плечом и ответил:
— Ладно. Есть сигаретка? А то у меня закончились, — спросил он у Немого, а следом, повернувшись через плечо, бросил Феликсу, — а ты вали.
Но Немой протянул ему экран и постучал пальцем по тексту ещё раз.
— Чего? — переспросил его Хёнджин. Палец Немого несколько раз постучал по слову «все», — да бля.
— Все — это и я тоже, — влез в разговор Феликс.
— Заткнись, а, — бросил Хёнджин и зажал губами сигарету, которую протянул ему Немой.
До больницы троица шла пешком и молча, словно каждый пребывал в своих мыслях. Немой шёл чуть впереди, переодически набирая что-то у себя в телефоне. Он показывал экран Хёнджину, на котором то и дело мелькали новые короткие сообщения. Тот читал и только ещё сильнее сжимал челюсть, будто текст раз за разом задевал его за что-то живое внутри. Лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее, словно он у себя в мыслях убил уже с десяток этих «заводских», но всё равно хотел ещё.
И Немой и Хёнджин шли без шапок. У обоих куртки нараспашку, как будто никакого мороза и в помине не было. Феликс шёл рядом с ними поначалу такой же расстёгнутый, с расправленными плечами, весь из себя крутой. Но ровно через тридцать секунд сдался: застегнулся до подбородка, потом ещё и натянул свою красную шапку с помпоном. Феликс всё боролся с мыслью «а может ну его? потерпеть и снять обратно?», но при каждой такой попытке холод так обжигал кончики ушей, что по итогу это дурацкую затею из головы Феликса и выдул.
Старая бесплатная больница спряталась в окружении новых многоэтажек и выглядела так чужеродно, будто кто-то по ошибке вклеил её в реальность из прошлого. С кирпичных стен сыпалась штукатурка, двери скрипели, таблички были такими потускневшими, что на них стало трудно хоть что-то прочесть, а внутри сильно пахло антисептиком, словно больничные стены были пропитаны им насквозь. На входе сразу за дверью сидел охранник: дедушка лет семидесяти, в форме с чужого плеча. На бейджике было написано «Раиса Ивановна».
Как только троица вошла, он резво подорвался со своего стула, останавливая сразу троих.
— А ну-ка бахилы надели все! Вон, у кулера, в коробке! — строго отчеканил он заученную фразу, произнесённую с таким самодовольством, как будто он всю свою жизнь мечтал об этой должности и искренне наслаждался ею.
Феликс, натягивая на зимние ботинки хрустящие целлофановые мешочки, украдкой бросил взгляд на Хёнджина. Тот был в два раз больше этого щуплого старикашки и мог бы одним взглядом заставить его съесть всю эту коробку с бахилами. Но нет, он молча натянул бахилы, даже не моргнув.
Феликс на секундочку замер, чувствуя лёгкий укол зависти где-то в районе сердца. Хёнджин был таким сильным, что мог не подчиняться никаким правилам, но всё равно следовал им. Феликс хотел ощущать эту силу, тоже делать свой выбор в пользу «сделать, потому что хочешь этого сам», а не тупо «повиноваться», только из-за того, что не можешь ответить.
— Чё зырешь, — вдруг резко спросил его Хёнджин, когда взгляд Феликс задержался на нём больше положенного.
— Ничё, — тихо ответил Феликс.
— Вот и не зырь, — бросил ему в ответ Хёнджин и пошёл за Немым на второй этаж.
***
Уже у самой двери палаты Феликс вдруг столкнулся с тем, кого не ожидал здесь увидеть – инспектор пдн Чанбина. Почему меньше всего? Потому что Быку вроде было больше восемнадцати, и он уже как пару лет должен быть не интересен Чанбиноскому ведомству. Так что же инспектор здесь? Но подумать об этом у Феликса времени не было.
Чанбин, поборов секундное замешательство, окинул взглядом компанию, а потом подошёл прямо к Хёнджину.
— Ну что, — спросил он, остановившись перед Хёнджином, — выбрал кривую дорожку?
Хёнджин промолчал и показательно закатил глаза, всем свои видом показывая, как же ему похуй. У него в тот момент были другие заботы, и разговор с представителем закона в список дел явно не входил.
— Но вот твоё появление для меня стало полным сюрпризом. Как же так? — повернулся Чанбин к Феликсу, — вместо выпускного собираешься попасть в колонию для несовершеннолетних?
Феликс открыл рот, но не успел ничего сказать (и хорошо, потому что ничего умного у него заготовлено и не было).
— Ну какая колония, дядя, — раздался голос Мясника. Он подошёл с другой стороны коридора, в спортивных штанах, расстёгнутом пуховике и с добродушной ухмылкой на лице. Почти. — Мы вообще-то пришли друга навестить. А вы тут что вынюхиваете?
Чанбин напрягся, но ничего не ответил. Он долгим красноречивым взглядом посмотрел на Феликса, словно надеялся, что тот не пойдёт с парнями в палату, а послушается, одумается и не будет нырять во всё это дерьмо с головой.
Мясник хлопнул Немого по плечу и кивнул Хёнджину:
— Погнали.
Втроём они зашли в палату. Феликс хотел идти следом, но Чанбин выставил руку. Молча. Он посмотрел на Феликса внимательно и сказал:
— Завязывай со всем этим. Пока не поздно.
Феликс замешкался. Опыта во вранье у него было целый ноль. В голове закрутились мысли (умные, конечно же!), но с губ сорвалась самая глупая из них:
— Я вообще-то к врачу пришёл. На приём.
— Ага, — хмыкнул Чанбин. — К какому?
Феликс поднял взгляд — прямо над головой висела белая табличка со стрелочкой и надписью:
«ПРОКТОЛОГ».
Он пожал плечами и нервно выпалил:
— К проктологу.
На лице Чанбина впервые за всё это время появилась улыбка. Настоящая. Он засмеялся негромко, устало, но по-настоящему.
— Ладно, иди, лечись. Только чтоб я тебя тут больше не видел.
Феликс испуганно кивнул и поспешил за остальными. Сердце в груди у него билось как бешеное. Проктолог? Из всех врачей в больнице он выбрал проктолога! Он, закрыв лицо ладонью от стыда, зашёл в душную палату. В лицо ему ударил запах лекарств, старого пластика, невыветрившейся хлорки и свежезаваренного дошика, который кто-то приготовил себе втайне от медсестры. На одной из кроватей, под серым застиранным одеялом, лежал Бык с повязкой на голове, из-под которой во все стороны торчали кудряшки, и с загипсованной рукой, висевшей рядом на платке. Даже побитый, он был всё с такой же неизменной туповатой, широкой ухмылкой. Как будто его недавно не отпинали толпой у подъезда.
— Во, смотри, кто пришёл! — крикнул он, заприметив вошедшего.
На соседних койках, там, где ещё утром лежали бабушки с гипертонией, теперь развалились остальные члены банды: Немой, Мясник, кто-то из младших, которых Феликс по именам не знал. Кто-то держал в руках пластиковый стакан с чаем, а кто-то щёлкал семечки, культурно складывая шелуху в карман. Одна женщина в углу тихо бурчала себе под нос, что дескать, совсем обнаглели, не больница, а забегаловка. Бурчала всё это, конечно же, шёпотом, чтобы не привлекать к себе ненужное внимание.
Феликс неловко застыл у двери, чувствуя себя первоклассником, который случайно зашёл не в свой кабинет. Хёнджин наклонился к Быку, что-то говоря только ему на ухо, а следом хлопнул его по целому плечу, улыбнулся и присел к нему на койку. Немой же сел на соседнюю, на которой уже обитала какая-то старушка (правда, его это волновало мало). Он вытащил телефон и начал что-то печатать, периодически показывая Быку. Мясник же с ногами, даже не снимая бахил, устроился на пустующей соседней кровати.
Бык тем временем рассказывал на всю палату:
— Да вы бы видели ебало одного из них, когда я ему зуб выбил, — говорил он весело, будто пересказывал какой-то анекдот, а не историю, как ему устроили тёмную, — а потом эти суки как начали со всех сторон лупить! Один мне по голове сзади ударил бутылкой, и всё! Перед глазами темно сразу стало. Думаю: пизда мне. Но вот и нет! Жив, сука! Эй, бля, — уже тише добавил он, когда в процессе рассказа неаккуратно двинул сломанной рукой.
Ребята, окружающие его, засмеялись. Кто-то хлопнул его по ноге. Сам же Бык смеялся так, как будто ничего страшного не случилось, а все они собрались на дружеской посиделке в подъезде, а не в старой обшарпанной больнице.
Феликс всё стоял, не зная, куда себя деть. Он в полной мере осознавал, насколько же глупо было тащиться сюда вместе с остальными. Они были из разных миров — они, с пацанскими замашками, драками и переломами, и он — с очками набок, в красной шапке и пятёрками в аттестате. Но тут Минхо, до этого лежавший молча на кровати, повернул к Феликсу голову и сказал:
— Э, ты, красная шапочка, — позвал он, кивая на край кровати, — сюда иди.
Пацаны, которые до этого гоготали из-за шуток Быка, вдруг резко замолчали и устремили свой взгляд на Феликса.
Ну всё. Пизда? Пизда. Лучше бы к проктологу пошёл, чем это. Ситуация настолько стрессовая, что Феликс подошёл к Минхо с видом, словно его только что вызвали к доске (а он ничего, и ничерта не знал).
— Драться умеешь? — спросил у него Мясник, глядя на Феликса в упор.
Феликс сглотнул. Признаться, было стыдно, но врать смысла не имело:
— Нет.
Минхо такой ответ не удивил. Он бросил взгляд на Хёнджина и сказал ему:
— Поставь ему хороший удар.
По лицу Хёнджина и без слов было понятно, что тот об этом всём думал. Он даже не пытался скрыть, что в гробу видел и Феликса и всё, что с ним связано. Его взгляд буквально говорил: «нахуя?». Но губы его сказали другое.
— Понял, — с неохотой согласился Хёнджин. Тон его голоса в тот момент выражал всё что угодно, кроме энтузиазма.
Бык заулыбался ещё шире.
— Когда рука заживёт — лично проверю.
Феликс почувствовал, как в тот миг по спине у него пробежал холодный пот. Всё что угодно, кроме проверок от парня, который после группового избиения светился от счастья, аки новогодняя ёлка. И который, конечно же, ещё к тому же спал и видел, как бы спросить у Феликса за его длинный язык.
Но Минхо, к удивлению других, сказал:
— Да не трогай ты пацана, а. Ты уже своё сегодня получил, — и похлопал Феликса по плечу, как своего.
Бык загоготал в ответ, по всей видимости, находя это очень смешным. Мясник улыбнулся Феликсу и повернулся к остальным пацанам, слушая продолжение истории, как «симпатичная медсестра накладывала гипс на руку».
Феликс, поймав эту улыбку, почувствовал лёгкий укол стыда. Как он мог принять Минхо за какого-то отморозка, когда тот на самом деле оказался славным парнем. Все они. Ребята просто пришли проведать друга в больницу, и вопреки предостережениям Чанбина, вели себя не как отъявленные бандиты, а нормальные пацаны.
И просидели бы они в палате у Быка до самой ночи, раздражая и пугая своим присутствием всех вокруг, если та самая «симпатичная медсестра» не пришла проведать состояния Быка, и сам Бык не стал бы выгонять своих друзей со словами «нахуй, и больше не приходите».
Шёл Феликс из больницы с приподнятым настроением. Эти парни больше не пугали его, а скорее наоборот, вселяли в уверенность, что когда-нибудь и он станет таким же сильным и "крутым".
Кроме того, раз с Быком и всей этой историей разобрались, то самое время было навестить Джисона. Маршрут до дома друга он знал лучше, чем до своего, и мог дойти до него с закрытыми глазами, тем более что от больницы было недалеко.
Только вот Джисон открыл не сразу. И если в подъезд Феликсу удалось проскользнуть вместе с какой-то добродушной старушкой, то в квартиру, по всей видимости, его никто пускать не собирался. Феликс позвонил в дверной звонок раз, другой. После третьего неотвеченного он был готов уже сдаться, и сдался, планируя попробовать пробиться через дверь в следующий раз, например, завтра, после уроков. Заветная дверь же открылась аккурат тогда, когда Феликс уже спускался по лестнице вниз, так и не дождавшись ответа. В дверном проёме стояло нечто, закутанное в несколько одеялок сразу.
— Привет, — прохрипело нечто, в котором Феликс не сразу узнал своего лучшего друга.
— Привет, — на автомате ответил Феликс. Он, не веря своим глазам, поднялся по ступенькам и остановился перед Джисоном на расстоянии вытянутой руки.
Не показалось.
На переносице у Джисона красовалась свежая ссадина, нос слегка припух, а вид мало чем отличался от вида недавно избитого Быка.
— Что с тобой? — проговорил удивлённо Феликс, а потом наконец выйдя из ступора, добавил, — два дня назад на заброшке ты был целый и невредимый, потом пропал и вот теперь в таком состоянии.
— Упал, — коротко пробубнил Джисон. А следом улыбнулся так, что Феликсу моментально всё стало ясно, что не падение стало причиной увечий Джисона, а один парень.
Тот самый, которого Феликс совсем недавно по ошибке нашёл «славным» парнем.