одноклассник

Последний звонок.

Всё шло своим чередом, почти так же, как на репетициях, но внутри всё дрожало. Иногда накатывала такая грусть, что было трудно дышать. Ведь это — прощание. Настоящее. С детством, с привычным шумом коридоров, с людьми, с которыми бок о бок прожито одиннадцать лет.
Не успела оглянуться, как уже маленькая первоклассница сидит у Лёши на плече, звонит своим тонким колокольчиком — нашим последним звонком. Грустным, но таким долгожданным.

Парни пришли в костюмах, почти все девчонки — в белых фартучках, с огромными бантами и аккуратными причёсками. Казалось, будто мы вернулись в прошлое, только уже на прощальный круг.

Я уверяла себя, что не заплачу. Держалась до последнего. Но стоило появиться мысли, что всё — конец, что больше не будет этих людей рядом, что я больше не увижу Даню… слёзы потекли сами, будто их никто уже не мог остановить.

Пришло время вальса.
Мне было больно смотреть, как Даня танцует с Сапфирой. Прямо физически больно. Но я заставляла себя не показывать этого — мы уже никто друг другу. Не та Даша и не тот Даня, какие были раньше. Уже не парочка прогульщиков, не те двое, что сидели за одной партой и всегда смеялись над чем-то своим. Мы — другие.
Но вальс всё равно получился красивым, почти волшебным. Нас фотографировали, и одну из этих фотографий даже потом выложили в газету.

Наш городок хоть маленький, но школа у нас считалась почти «блатной»: на каждое мероприятие приходил мэр. И этот день не стал исключением.

После последнего звонка мама уехала по работе, а нас позвали на чаепитие. Перед этим меня в последний раз позвали Ярик и Анчик — куда же ещё — в туалет. Мы стояли в мужском, курили и молчали, будто боялись нарушить что-то хрупкое.

— Слушай, Дашка, представляешь, это последний раз, когда мы в толчке, — сказал Ярик, выдыхая дым.
— Ага… — Анчик грустно улыбнулся. — Я буду скучать по тебе, Дашка. И, кстати, ты неплохо со мной станцевала.
— Не «я», а «мы», по правилам, — вставил Ярик.
— Я тоже буду по вам скучать. Сильно.

Мы обнялись, крепко, по-настоящему.

Потом вышли на улицу. Как полагается выпускникам, запустили шарики. И когда последний улетел в небо, растворился где-то там… я вдруг ясно поняла: всё. Это конец.
Впереди — экзамены, выпускной, поступление. Мы разъедемся по городам и, возможно, никогда больше не встретимся.

За угол школы меня позвал Лёша.

— Слушай, Даш, пойдём покурим. И… прости, что вёл себя как мудак весь этот год. Просто Даня…
— Что Даня?
— Да забей. Неважно. Просто… извини. Я чуть-чуть буду скучать по твоим заёбам.
Я улыбнулась.
— Да я тоже. Некого больше будет мучить. Слушай, а давай сфоткаемся? У нас ведь нет нормальных общих фото.
— Давай.

Потом было чаепитие — скучное, с дурацкими речами — и мы быстренько смылись гулять. Перед этим зашли в квартиру Лисы. Никогда бы не подумала, что вообще окажусь у неё дома.

— Девки, у кого есть паспорт? — нервно бегала по комнате Сабина.
— У меня, — откликнулась Ксюша.
— Тебе надо переодеться.
— Не буду я переодеваться! Я в этом и пойду.
— У меня есть, — сказала я.
— Супер, Даш, ты всегда выручаешь! Сейчас мальчики подойдут. Нам, короче… надо снять квартиру.
— Поняла.

Я уже догадывалась, к чему всё идёт. Вписка, конечно.

Через минут десять подъехали пацаны.

— Так, слушай, Даш, план такой: вы с Яриком — молодая пара, приехали ко мне из соседнего города. И вам надо снять квартиру на ночь. Утром уезжаете, — объяснял Саша.
— Ага, поняла.

Даня посмотрел на меня как-то странно. И пока мы шли к дому, тихо сказал мне на ухо:

— Поздравляю… девушка Ярика. Как давно вы вместе?
— А как давно ты вместе с Сапфирой?

Он не ответил. А я просто ускорила шаг и подошла ближе к Ярику.

Мы как раз подходили к подъезду.
— Так, Ярик, иди рядом, — сказала я.
— Ебааа, все слышали, — засмеялся он, стараясь разрядить обстановку.

Мы поднялись в квартиру. Саша не пустил остальных — внутрь вошли только он, я и Ярик.
— Здравствуйте, — спокойно сказал Саша. — Я вам писал по поводу квартиры… ко мне брат приехал.
— Здравствуйте, — подхватил Ярик, стараясь выглядеть уверенно.
— Добрый день, — ответила арендаторша и жестом пригласила нас пройти.
Она показала квартиру: маленькая кухня, чистая комната, аккуратная ванна. Обычная квартира, но в тот момент будто сцена, где мы играли роли.
Разговор неожиданно застопорился — Саша что-то мялся, Ярик нёс чушь, которая только всё портила. Я поняла, что мы так далеко не уедем, и взяла дело в свои руки.
— Здравствуйте, — я улыбнулась шире и мягче. — Квартира замечательная, нам идеально подходит на ночь. Оформлять будем на меня.
— Ярик, — повернулась к нему, — тебе всё нравится? — и легко потрепала его по голове, как будто мы правда пара.
Он едва не поперхнулся воздухом, но кивнул.
Началась скучная и нервная бумажная волокита.
Дошли до прописки. И тут меня перекосило: в паспорте — старая прописка. Мы якобы приехали из другого города, а у меня регистрация вообще не отсюда.
— Это… старая прописка, — начала я импровизировать. — Мы тут жили раньше, сейчас живём в другом городе. Временную прописку, сами знаете, в паспорт не ставят.
Арендаторша кивнула, вздохнула и приняла объяснение как должное.
— Ну что ж… понятно.
Получив ключи, мы вышли на улицу. Ярик едва дождался, пока закроется дверь, и разразился:
— Ебааа… Дашка стелит! Она так правдоподобно пиздит и играет, что я реально поверил, будто мы пара! Сашка, ты слышал?!
— Я сам был в шоке, — признался Саша, округлив глаза.
Ярик посмотрел на меня и усмехнулся:
— Не, Даш, ты, конечно, красивая… но не в моём вкусе. Но, блин, я скажу честно — в тот момент я реально подумал, что мы вместе. Ты ещё так мило по голове меня потрепала…
Он покраснел, а я только улыбнулась.
И в этом моменте было что-то такое… тёплое и странно родное.

Мы уже вышли из подъезда, смеялись, обсуждая, как ловко провернули аферу с квартирой. Ярик всё ещё что-то бурчал про «милое потрёпывание по голове», а я только крутила ключи на пальце.

И вдруг почувствовала взгляд. Такой, который будто прожигает спину.

Даня стоял чуть в стороне от всей компании. Руки в карманах, брови сведены, взгляд тяжёлый… слишком тяжёлый. Он смотрел не просто так — он смотрел на меня. А точнее — на Ярика, который стоял слишком близко.

Ярик что-то шуточно шепнул мне, наклоняясь ближе, и вдруг Даня резко шагнул в нашу сторону.

— А вы чё, блять, так тесно стоите? — сказал он почти спокойно, но спокойствие было натянутым, как струна, готовая оборваться.

Мы оба одновременно обернулись.
Ярик ухмыльнулся:

— Расслабься, братан. Мы просто…

— Просто? — перебил Даня. — Я вижу, как ты «просто». И как она тебе «просто» голову гладит.

Он сказал это так, будто это была личная территория, на которую кто-то нагло залез.

— Даня, ты можешь успокоиться? — я сделала шаг назад, чтобы он не думал, что я по-настоящему с Яриком.

— Успокоиться? — он тихо усмехнулся, но в глаза его было страшно смотреть. — Да вы вели себя так, будто…

— Будто что? — Ярик встал прямо, чуть прикрывая меня, хотя я и не просила.
— Будто вы вместе, — выплюнул Даня.

Повисла гробовая тишина.

В ней не было злости. Там была боль — резкая, грубая, такая, что её можно было потрогать.

Я почувствовала, как у меня ладони стали холодными.

— Даня… это игра была. Ты же видел. Мы квартиру снимали. Это… это всё роль.

Он молчал секунду, но по выражению лица было видно — не верил. Или не хотел верить.

— Роль, значит? — он шагнул ближе. — Интересно. А я думал, что роли у тебя только со мной были.

Эти слова будто выбили из меня воздух.

Ярик хотел что-то сказать, но Даня вскинул руку:

— Не надо. Я не с тобой разговариваю.

Он посмотрел на меня — и на мгновение в его глазах мелькнул тот самый Даня… мой Даня. Который сидел со мной за одной партой. Прогуливый, смешливый, немного грубый, но родной.

— Ладно, — он вздохнул, отвернулся. — Делайте, что хотите.

И уже уходя, почти шёпотом, но так, что я отчётливо услышала:

— Просто странно видеть, как тебя трогает кто-то другой.

Он ушёл, а у меня сердце стучало так, будто собиралось выбить грудную клетку.

И почему-то было ощущение, что это — только начало.

Квартира быстро наполнилась шумом, смехом, музыкой, запахом энергетиков и дешёвых сладких напитков. Все уже разложились кто где: диван, подоконники, кухонные стулья.
Лёгкая неразбериха, та самая атмосфера выпускной свободы, где будто всё можно — но всё одинаково больно.

Кто-то предложил:

— А давайте в бутылочку?

И толпа мгновенно загудела, поддерживая идею.

Мы сели на ковёр. Бутылочка легла в центр.
Я села между Лешей и Сабиной. Даня — прямо напротив. Рядом с ним Сапфира, как будто заранее заняла место, чтобы быть ближе.

У меня внутри всё сжалось.

Первый круг прошёл весело. Кто-то целовал в щёку, кто-то отшучивался.
Но всё резко поменялось, когда бутылка впервые повернулась в сторону Дани.

Стекло ткнулось прямо на меня.

Все загудели:

— Давай! Давай! Целуй!

У меня внутри сердце остановилось.
Но Даня мельком посмотрел на меня… и отвернулся.

— Перекидываю, — сказал он, будто ему плевать.

— Эй, так нельзя! — кто-то возмутился.

Но он уже толкнул бутылку снова.
И она закрутилась… покрутилась… и остановилась на Сапфире.

Смех, свист, крики:

— Оооо, пара дня!

Даня бросил взгляд в мою сторону — не быстрый, случайный, а *проверяющий*.
Как будто ждал реакции.
Как будто хотел меня поранить.

И прежде чем я успела отвернуться, он обнял Сапфиру за талию, притянул ближе и долго… слишком долго поцеловал её. Не эти быстрые «по правилам», а осознанно, с наигранной нежностью.

Я будто удар получила. Ровно туда, где ещё утром болело от воспоминаний.

Сабина тихо выдохнула рядом:

— Пиздец… он это специально.

Я только кивнула. Голос бы дрогнул.

А Даня всё продолжал. Уже сидел, прижимая Сапфиру к себе на диване. Она сияла, как будто этот цирк — про любовь, а не про его попытку достать меня до последней жилки.

И он смотрел на меня. Через плечо, взглядом, полным чего? Гнева? Обины? Боли?
Он смотрел, как будто спрашивал:

Тебе больно? Да? Отлично. Чувствуй.

Сапфира положила голову ему на плечо. Даня позволил.
Но глаза — только на мне.

Леша шепнул:

— Даш… пойдём, воздухом подышим.

Но я упрямо сидела, будто хотела пережечь эту боль, чтобы больше не чувствовать.

Бутылка крутилась дальше, но я уже ничего не слышала.
Только смеящееся лицо Сапфиры.
И только взгляд Дани — в котором было больше боли, чем злости.

Он хотел мне сделать больно.
И сделал.

Но в тишине внутри — что-то щёлкнуло:

Значит, тебе всё ещё не всё равно, Даня…

Ближе к ночи музыка в квартире стала тише, разговоры — медленнее, а все вокруг — более пьяными и откровенными.
Комната была полутёмная, освещённая только гирляндами и светом от кухни.

Я вышла на балкон — воздух был холодный, мокрый, будто специально для того, чтобы можно было глубже вдохнуть и не расплакаться.

Снизу доносился шум двора, кто-то запускал петарды, смех перекликался с музыкой из соседских окон.

Я стояла, держась за перила, и пыталась заставить себя успокоиться.
Но чем больше думала о Даниной демонстративной нежности к Сапфире, тем сильнее всё внутри давило.

— Даша…

Голос — хриплый, тихий, но узнаваемый до дрожи — прозвучал за спиной.

Я обернулась.

В дверях балкона стоял Даня.
Пьяный. Но не «в хлам» — тот уровень, когда правда льётся сама, без фильтров.Глаза покрасневшие, волосы растрёпанные, куртка чуть сползла с плеча.
Он выглядел… настоящим. Раненым. И опасно честным.

— Ты… чего тут? — спросил он, пытаясь говорить ровно.
Но голос предательски дрогнул.

— Дышу, — коротко ответила я.

Мы стояли молча. Между нами были сантиметры воздуха, но ощущалось, будто это километры.

Даня сделал шаг ближе.

— Я… — он запнулся. — Я… не хотел… чтобы ты… короче…

— Делать мне больно? — перебила я.

Он резко поднял на меня взгляд — честный, как лезвие.

— Хотел. — тихо. — Очень хотел.

Никакой игры. Никакой бравады.
Просто правда — голая, болезненная.

И на секунду мне стало тяжело дышать.

— Ты думаешь, мне было приятно смотреть, как ты там с этим… Яриком? — выдохнул Даня. — Как ты его трогала… как будто…

— Как будто мы вместе? — спросила я холодно.

— Да, блять! — сорвался он. — Как будто он… он… моё место занял.

Эти слова ударили сильнее, чем любые сцены.

Я отвернулась к улице, но он подошёл ближе — настолько, что между нашими плечами почти не осталось расстояния.

— Я ненавижу это чувство, — продолжал он, уже тише. — Ненавижу видеть тебя рядом с кем-то другим. Ненавижу, что ты… не со мной.

Я замерла.

Он сделал шаг ещё ближе.
Пахло алкоголем, сигаретами и чем-то его — знакомым, родным.

— Даня… — прошептала я. — Ты сам выбрал это.

Он закрыл глаза, опустив голову.

— Знаю, — сказал он тихо. — Каждый день себя за это ебу.

И снова тишина.

Та, в которой звучало всё, что мы не говорили месяцами.

Он открыл глаза и посмотрел так, будто искал хоть что-то, за что можно зацепиться.

— Даш… скажи… — голос сорвался. — Тебе всё равно? Когда я… с ней?

Я вдохнула, но слова застряли.

Он резко подошёл вплотную — ладонью упёрся в холодные перила рядом с моей рукой.

— Скажи, что тебе похуй, — прошептал он почти у самого уха. — И я отстану. Скажи — и я уйду. Навсегда.

Он смотрел прямо в меня.
В глаза. В то место, где я прятала всю боль.

И я знала: если сейчас совру — что-то внутри навсегда сломается.

Но и сказать правду было страшно.

Очень.

Проклято.

Страшно.

Он стоял так близко, что его дыхание касалось моей щеки.
Рука всё ещё упиралась в перила рядом с моей — будто он ловил меня в ловушку, но не физическую… эмоциональную.

Его глаза — злые, усталые, раненые — смотрели прямо в меня.
И когда он сказал «Скажи, что тебе похуй», мне будто ножом полоснуло внутри.

Я попыталась выдохнуть, но воздух застрял.

Он ждал ответа.
Ждал, как будто от него зависела его жизнь.

— Даня… — выдавила я тихо. — Если бы мне было всё равно… ты бы это понял.

Он нахмурился.

— Ты говоришь… — его голос дрогнул, — что тебе не всё равно?

Я опустила глаза.
Сделала шаг назад.
Но он поймал мой взгляд ладонью — пальцами едва коснувшись подбородка, заставив посмотреть на него.

И в этот момент мы оба поняли: всё, что было до этого — сцена, игра, попытка друг друга перекричать, передолеть…
А вот это — правда.

— Даш… — он сказал мое имя так тихо, будто боялся, что оно разобьётся. — Я… не могу… когда ты не моя.

И прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился ко мне.

Сначала медленно — как будто проверяя, оттолкну ли я его.
Пауза.
Тяжелое дыхание.

И вдруг, будто не выдержав, он резко притянул меня за талию.

Поцелуй был не нежным.
Он был — голодным.
Болезненным.
Накопившимся за год.

Он целовал так, как целуют тех, кого потеряли.
Кого боятся снова потерять.
Кого ненавидят и любят одновременно.

Его рука легла на мою спину, вторая — к затылку, и он прижал меня ближе, будто боялся, что я исчезну.

Я почувствовала, как внутри будто разорвалась натянутая струна — та, что мучила весь день.

Я вцепилась в ворот его футболки, не зная, хочу ли оттолкнуть или притянуть сильнее.

В эту секунду не было ни выпускного, ни Сапфиры, ни бутылочки, ни обид.
Было только мы — такие же сломанные, как раньше, но всё ещё притянутые друг к другу, как магнитами.Он оторвался на долю секунды — лоб к лбу, дыхание сбившееся.

— Я так заебался делать вид… — прошептал он, едва дыша. — Что мне плевать. На тебя. На нас. На всё.

Он снова наклонился, но в этот момент где-то в квартире хлопнула дверь.

Мы оба вздрогнули.

И раздался голос Сапфиры:

— Даня? Ты где?..

Он замер.
Глаза резко потемнели — не от страсти, а от страха и злости на самого себя.
Я отпустила его футболку.
Он медленно убрал руки, но взгляд не отвёл.

Секунда — и в этой секунде было больше боли, чем во всех наших ссорах.

— Нам… нельзя, — прошептала я.

Даня сжал челюсть так сильно, что выступили мышцы.

— Поздно, Даша. Мы уже сделали.

Он шагнул назад…
И ушёл в сторону двери, откуда звала Сапфира.

А я осталась на балконе, с дрожащими пальцами и губами, на которых ещё был вкус его поцелуя — того, что «не должен был случиться».