Узорный покров (Разрисованная вуаль)

THE dining-room was small and the greater part of it was filled by an immense table. On the walls were engravings of scenes from the Bible and illuminated texts.

"Missionaries always have large dining-tables," Waddington explained. "They get so much a year more for every child they have and they buy their tables when they marry so that there shall be plenty of room for little strangers."

From the ceiling hung a large paraffin lamp, so that Kitty was able to see better what sort of a man Waddington was. His baldness had deceived her into thinking him no longer young, but she saw now that he must be well under forty. His face, small under a high, rounded forehead, was unlined and fresh-coloured; it was ugly like a monkey's, but with an ugliness that was not without charm; it was an amusing face. His features, his nose and his mouth, were hardly larger than a child's, and he had small, very bright blue eyes. His eyebrows were fair and scanty. He looked like a funny little old boy. He helped himself constantly to liquor and as dinner proceeded it became evident that he was far from sober. But if he was drunk it was without offensiveness, gaily, as a satyr might be who had stolen a wine-skin from a sleeping shepherd.

He talked of Hong Kong; he had many friends there and he wanted to know about them. He had been down for the races a year before and he talked of ponies and their owners.

"By the way, what about Townsend?" he asked suddenly. "Is he going to become Colonial Secretary?"

Kitty felt herself flush, but her husband did not look at her.

"I shouldn't wonder," he answered.

"He's the sort that gets on."

"Do you know him?" asked Walter.

"Yes, I know him pretty well. We travelled out from home together once."

From the other side of the river they heard the beating of gongs and the clatter of fire-crackers. There, so short a way from them, the great city lay in terror; and death, sudden and ruthless, hurried through its tortuous streets. But Waddington began to speak of London. He talked of the theatres. He knew everything that was being played at the moment and he told them what pieces he had seen when he was last home on leave. He laughed as he recollected the humour of this low comedian and sighed as he reflected on the beauty of that star of musical comedy. He was pleased to be able to boast that a cousin of his had married one of the most celebrated. He had lunched with her and she had given him her photograph. He would show it to them when they came and dined with him at the Customs.

Walter looked at his guest with a cold and ironic gaze, but he was evidently not a little amused by him, and he made an effort to show a civil interest in topics of which Kitty was well aware he knew nothing. A faint smile lingered on his lips. But Kitty, she knew not why, was filled with awe. In the house of that dead missionary, over against the stricken city, they seemed immeasurably apart from all the world. Three solitary creatures and strangers to each other.

Dinner was finished and she rose from the table.

"Do you mind if I say good night to you? I'm going to bed."

"I'll take myself off, I expect the doctor wants to go to bed too," answered Waddington. "We must be out early to-morrow."

He shook hands with Kitty. He was quite steady on his feet, but his eyes were shining more than ever.

"I'll come and fetch you," he told Walter, "and take you to see the Magistrate and Colonel Ju, and then we'll go along to the Convent. You've got your work cut out, I can tell you."

Столовая была маленькая, почти всю ее занимал огромный стол. На стенах висели гравюры на библейские темы и иллюминованные тексты.

– У миссионеров всегда большие столы, – объяснил Уоддингтон. – Им на каждого ребенка полагается прибавка к жалованью, а столы они покупают, когда женятся, чтобы было где усадить весь выводок.

С потолка свисала большая керосиновая лампа, так что Китти могла теперь получше рассмотреть Уоддингтона. Оттого, что он был лысый, она было подумала, что он уже немолод, но теперь увидела, что ему, конечно, нет и сорока. Лицо под высоким выпуклым лбом было свежее и без морщин, безобразное, как у обезьянки, но не отталкивающее; очень занятное лицо. Нос и рот маленькие, как у ребенка, и небольшие ярко-голубые глаза. Похож на смешного старенького мальчика. Он не скупясь подливал себе вина – и к концу обеда был порядком пьян. Но пьянел он безобидно, весело, точно сатир, стащивший бурдюк у вздремнувшего пастуха.

Он болтал о Гонконге, где у него было много знакомых, расспрашивал о них. В прошлом году он побывал там на скачках и теперь вспоминал лошадей и их владельцев.

– Кстати, а как там Таунсенд? – спросил он вдруг. – Займет он пост губернатора?

Китти почувствовала, что краснеет, но муж не смотрел на нее. Он ответил:

– Очень возможно.

– Да, он из таких.

– Вы с ним знакомы? – спросил Уолтер.

– А как же. Один раз вместе плыли из Англии.

Из-за реки послышались удары гонга и треск хлопушек. Там, совсем близко от них, корчился в страхе город, и смерть, внезапная и безжалостная, металась по извилистым улицам. А Уоддингтон заговорил о Лондоне, о театрах. Он был в курсе всего, что шло на лондонских сценах, рассказал, какие спектакли видел сам, когда в последний раз приезжал в Англию в отпуск. Он смеялся, вспоминая шутки низкопробного комика, вздыхал, восторгаясь красотой опереточной дивы. С явным удовольствием похвастался, что на одной из самых среди них знаменитых женился его родственник, он однажды завтракал у них, и она подарила ему свою фотографию – непременно покажет, когда они будут обедать у него в управлении.

Уолтер поглядывал на гостя с холодной насмешкой, но гость, очевидно, забавлял его, и он старался проявить интерес к вещам, в которых, как знала Китти, ничего не смыслил. А Китти, сама не зная почему, снова поддалась страху. В доме умершего миссионера, так близко от зараженного города, они словно были отрезаны от всего мира. Три одиноких человека, чужие друг другу.

Обед кончился, она встала.

– Вы не обидитесь, если я пожелаю вам спокойной ночи? Я иду спать.

– А я откланяюсь, – ответил Уоддингтон. – Доктор, наверно, тоже валится с ног. Завтра нам надо выйти пораньше.

Он пожал Китти руку. На ногах он держался твердо, а глаза блестели ярче прежнего.

– Я за вами зайду, – сказал он Уолтеру. – Поведу вас знакомиться с городским головой и с полковником Ю, а потом в монастырь. Да, работы вам здесь хватит.