Стук в дверь
Мила изо всех сил пыталась выбраться из дома, но дом ее не выпускал.
Сначала она еще действовала разумно. Дергала ручки дверей, толкала окна, пыталась найти хоть один выход, который не оказался бы запечатан серой дымкой или невидимой, но ощутимой силой, державшей весь дом под собственным мертвым, колокольным дыханием. Она металась по коридорам, по лестнице, по комнатам, пытаясь понять, где заканчиваются стены и начинается что-то иное, чужое, проснувшееся внутри них. Но куда бы она ни бросалась, результат был один и тот же: дом оставался закрытым.
Не просто запертым.
Живым.
Упрямым.
Сознательным.
Он будто чувствовал каждое ее движение и заранее отрезал путь именно туда, куда она собиралась бежать. Окна не открывались, даже если стекло в них дрожало так, словно вот-вот треснет. Двери поддавались на долю секунды, а потом снова становились неподвижными, как камень. Пол под ногами иногда едва заметно вздрагивал, словно сам дом нервничал вместе с ней. Туман все еще тянулся по углам, а слабый запах серы никуда не исчезал, въедаясь в воздух и раздражая ее все сильнее.
Но хуже дома было другое.
Жажда.
Она возвращалась.
Не та человеческая жажда, которую можно утолить водой или даже кровью, заранее приготовленной для чая. Это было куда опаснее: раздражение, напряжение, готовность броситься на кого угодно, если тот окажется рядом. Мила чувствовала это почти физически. В ней накапливалась злость - густая, темная, беспощадная. Еще немного, и она действительно была бы готова растерзать каждого, кто попался бы ей под руку, лишь бы выплеснуть из себя это удушающее состояние.
Именно в этот момент в дверь постучали.
Звук оказался таким неожиданным, что Мила резко замерла посреди комнаты.
Потом раздражение вспыхнуло с новой силой.
Кто-то пришел.
Кто-то встал по ту сторону живого, проклятого дома именно тогда, когда она едва удерживала себя в руках. И эта мысль почти мгновенно превратилась в опасное желание: если дом не выпускает ее наружу, значит, кто-то сам вошел в ее ловушку.
Не успев даже толком обдумать это, Мила метнулась к входной двери. Движение было таким быстрым, что обычный человек, окажись он рядом, едва ли успел бы заметить, как она пересекла комнату. Секунду спустя она уже распахнула дверь - злая, напряженная, с лицом, на котором читалось почти хищное раздражение.
Но в тот же миг выражение ее лица изменилось.
Потому что на пороге стоял Микаэль.
Ее брат.
На несколько секунд Мила просто застыла, глядя на него.
Микаэль выглядел усталым, раздраженным и мрачным. Видимо, он пришел не случайно и явно не с хорошими новостями. На его лице лежала тяжесть последних дней, но при этом он все еще был тем самым Микаэлем - человеком из ее прежней жизни, из времени, когда слово «дом» еще не означало ловушку, а слово «семья» не звучало как возможная угроза.
И от этого стало только страшнее.
Мила почти усилием воли заставила себя смягчиться.
- О, привет! - сказала она слишком сладко, почти нарочито легко.
Микаэль прищурился.
Он сразу уловил, что в ее тоне что-то не так, но пока, видимо, списал это на усталость, странность ситуации или собственное напряжение.
- Привет, - ответил он тяжело.
Его голос звучал так, будто он шел сюда не просто поговорить, а уже заранее злился.
Мила наклонила голову, стараясь выглядеть естественно.
- Что-то случилось?
Микаэль уставился на нее так, словно этот вопрос окончательно вывел его из себя.
- Нет, блин, ничего! - вдруг закричал он.
Его голос прозвучал резко и громко, почти болезненно, особенно в тишине дома, который словно прислушивался к каждому слову. Мила едва заметно напряглась, но тут же снова натянула улыбку.
- Ну раз ничего страшного, то ты можешь идти дальше, - сказала она с той же неестественной, почти приторной мягкостью.
Микаэль зло выдохнул.
- Иди ты на фиг, - сказал он уже чуть тише, немного сбавив тон, но не раздражение.
На мгновение Мила почувствовала почти старое, человеческое желание усмехнуться. Эта привычная грубоватая манера брата звучала до боли знакомо. Будь все иначе, она, возможно, действительно рассмеялась бы. Но сейчас внутри все было слишком натянуто.
- Проходи, - сказала она.
Микаэль, не подозревая ничего по-настоящему страшного, шагнул внутрь.
Он еще не знал, кем стала его сестра.
Не знал, что она уже не совсем человек.
Не знал, что в этом доме теперь проснулось что-то чужое.
Не знал, что Мила была не только вампиром, но, кажется, уже и частью какой-то более темной, странной силы, связанной с этим местом.
Поэтому он вошел спокойно.
Почти по-домашнему.
Снял верхнюю одежду, бросил взгляд по сторонам, будто отмечая, как изменился воздух в доме, но не позволяя себе пока придавать этому значение, и пошел дальше. Через минуту он уже сидел на диване, все еще напряженный, но уверенный, что пришел к сестре, а не в логово чего-то нечистого.
Мила осталась стоять неподалеку.
И именно тогда жажда ударила по ней по-настоящему.
Она нахлынула так резко, что у Милы потемнело в глазах. Сердце брата - теплое, живое, полное крови - стучало слишком близко. Она слышала его отчетливо, почти болезненно ясно. Слышала, как кровь движется по сосудам у него под кожей. Чувствовала ее запах. Этот запах сразу вытеснил все остальное - запах серы, сырости, старого дерева, тумана. Мир сузился до одной точки: Микаэль сидел слишком близко, а в ней самой почти не осталось сил сдерживаться.
Она почти подлетела к нему.
Это было уже не движение человека, который обдумал свои действия. Скорее, стремительный бросок существа, ведомого инстинктом. Микаэль даже не сразу успел понять, что происходит. Только увидел, как сестра в одно мгновение оказалась рядом, слишком близко, слишком быстро, с глазами, в которых мелькнуло что-то нехорошее, нечеловеческое.
Мила уже почти наклонилась к нему.
Почти вцепилась.
Почти укусила.
Но Микаэль успел раньше.
Резким движением, которое явно было подготовлено заранее, он плеснул ей в лицо и грудь жидкостью из маленького сосуда, который до этого держал при себе.
Святая вода.
В ту же секунду по дому прокатился крик.
Не просто крик боли - вопль, вырвавшийся из самой глубины ее нового, искаженного существа. Мила отшатнулась так резко, будто ее ударили огнем. Кожа там, куда попала вода, вспыхнула жгучей болью. Она зажала лицо руками, едва не теряя равновесие, и, не глядя больше на Микаэля, бросилась прочь - в ванную, туда, где можно было хоть как-то смыть с себя эту обжигающую, почти святотатственную муку.
Дверь захлопнулась.
В доме снова стало тихо.
Только из ванной еще некоторое время доносились сдавленные стоны, плеск воды и какие-то резкие, сбивчивые движения, будто Мила пыталась одновременно спастись, спрятаться и стереть с себя след прикосновения к чему-то, что для нее теперь стало губительным.
Микаэль остался один в гостиной.
Сначала он сидел неподвижно, будто сам не верил, что сделал это.
Потом медленно поднялся и оглядел комнату. Его лицо побледнело, но в глазах уже не было только злости. Теперь там были страх, напряжение и холодное осознание того, что он пришел не зря. Видимо, какие-то подозрения у него были и раньше, но до этой секунды они оставались только подозрениями. Теперь же он получил подтверждение.
Сестра действительно изменилась.
Слишком сильно.
Слишком страшно.
И все же он не ушел.
Он ждал.
Долго.
Очень долго.
Час.
Потом еще один.
Потом еще.
Дом за это время ни разу не стал по-настоящему спокойным. Где-то в стенах все еще будто сохранялось внутреннее напряжение. Туман почти рассеялся, но воздух оставался тяжелым. Иногда Микаэлю казалось, что пол чуть заметно дрожит у него под ногами. Иногда - что сам дом следит за ним, оценивает, терпит его присутствие лишь потому, что этого пока хочет Мила.
Прошло четыре часа.
Только тогда дверь ванной наконец открылась.
Мила вышла так, будто ничего особенного не произошло.
На первый взгляд она выглядела собранной. Волосы были приглажены, лицо почти спокойным, голос, когда она негромко выдохнула, - ровным. Но Микаэль сразу увидел главное: она слишком старалась казаться обычной. А значит, обычной уже не была.
Он мгновенно подошел к ней.
- Что это было? - спросил он.
Вопрос прозвучал резко, без приветствий и обходных путей. Слишком многое уже было понятно, чтобы продолжать играть в недосказанность.
Но Мила посмотрела на него так, словно не поняла.
- Когда? - спросила она.
Именно эта нелепая встречная фраза сделала все еще хуже.
Микаэль уставился на нее.
Она - на него.
И между ними повисло долгое, неловкое, почти невыносимое молчание.
В этом молчании было все: его страх, ее раздражение, его догадки, ее усталость, память о том, что они брат и сестра, и одновременно осознание, что теперь между ними стоит нечто гораздо большее и страшнее, чем обычная семейная ссора.
Мила первой не выдержала.
Ее лицо изменилось почти незаметно, но достаточно, чтобы Микаэль сразу насторожился. Взгляд стал жестче. Скулы напряглись. А потом ее глаза начали краснеть - не от слез, не от злости в обычном человеческом смысле, а от той самой темной жажды и ярости, которые она весь вечер пыталась сдерживать.
Когда она заговорила, голос уже не был сладким.
Он стал низким, твердым и опасно спокойным.
- Садись за стол, - сказала она. - Нам надо поговорить.
Это прозвучало не как просьба.
И даже не как приглашение.
Скорее как предупреждение.
И Микаэль сразу понял: настоящий разговор только начинается.