Еще одна смерть
Мила отшатнулась от Эндрю так резко, словно только в эту секунду поняла, что именно сделала.
На губах у нее все еще оставалась его кровь.
Во рту — чужой, теплый, слишком живой вкус, от которого ее одновременно охватили и облегчение, и ужас. Голод, мучивший ее после пробуждения, действительно ослабел, но вместо него пришло нечто куда страшнее: осознание.
Эндрю был не просто напуган.
Он был ранен.
И ранен из-за нее.
На мгновение Мила застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами, будто не узнавала саму себя. Потом, увидев, как он слабеет у нее в руках, она в панике наклонилась к нему.
— Ой, Эндрю, извини... — почти нежно, срывающимся голосом сказала она, сама не понимая, как нелепо и страшно звучат эти слова после того, что только что произошло.
Эндрю приподнял голову с огромным усилием. Лицо его было смертельно бледным, дыхание — неровным, а взгляд метался между ее лицом и собственной рукой.
— Ты до сих пор пьешь мою кровь!.. — крикнул он из последних сил. — Отстань от моей руки!
Только тогда Мила окончательно осознала, что все еще держит его запястье слишком крепко, а ее губы все еще касаются раны. Ее словно ударило током. Она тут же отпустила его руку и отпрянула назад.
Эндрю судорожно втянул воздух и вздохнул с таким облегчением, будто вынырнул из-под воды в самый последний момент.
Несколько секунд они оба тяжело дышали.
Он — лежа на полу, не в силах сразу подняться.
Она — стоя над ним, дрожа всем телом, с чувством вины, которое росло в ней с каждой секундой.
Мила смотрела на него и не знала, что делать. Еще недавно она сама пыталась понять, жива она или нет, человек она или уже нет. А теперь рядом с ней лежал ее лучший друг, и причиной его мучений была она сама.
Эндрю с трудом повернул голову и посмотрел на нее мутным, но все еще осмысленным взглядом.
— Что со мной? — спросил он неожиданно вежливо, почти растерянно, как будто надеялся, что сейчас услышит обычное объяснение: слабость, шок, обморок, рана, ничего страшного.
Но ничего обычного в этой комнате уже не осталось.
Мила опустилась на колени рядом с ним. Впервые с момента своего пробуждения она выглядела не пугающей и не чужой, а просто потерянной девушкой, которая сама боится того, во что превратилась.
— Извини меня, Эндрю... — тихо сказала она. — Я не хотела этого.
Он нахмурился, стараясь сосредоточиться сквозь нарастающую слабость.
— Чего ты не хотела?..
Ее голос дрогнул.
— Я не хотела тебя убить.
Несколько секунд он просто смотрел на нее. Даже сейчас, лежа на полу между пустыми рядами и опрокинутыми стульями, в комнате, где совсем недавно все бежали от нее как от нечистой силы, он будто пытался удержаться за здравый смысл.
— Ты опять шутишь?.. — спросил он слабо.
В его голосе уже почти не было раздражения. Только неверие и отчаянная надежда, что она скажет: да, это была нелепая фраза, ничего страшного не происходит, сейчас придут врачи, все объяснят, все еще можно исправить.
Но Мила резко покачала головой.
— Нет.
И тут же, почти с отчаянием, повторила:
— Нет!
Это слово прозвучало слишком громко в почти пустом зале.
Эндрю перевел взгляд на свою руку.
Следы укуса были отчетливо видны на запястье. Кожа вокруг раны уже изменилась: там, где раньше под поверхностью проступали синие вены, теперь все выглядело иначе. Цвет уходил из руки слишком быстро. Кровь, казалось, действительно покидала ее. Рука становилась не просто бледной — какой-то опустошенной, словно жизнь отливала из нее вместе с каждой минутой.
Эндрю долго смотрел на свое запястье, будто не мог поверить собственным глазам.
Потом очень медленно поднял голову и посмотрел на Милу.
— Я умру... так же, как ты? — спросил он.
Его голос был тихим, но в этой тишине было больше страха, чем в крике.
Мила застыла.
Ей хотелось солгать.
Сказать, что нет.
Сказать, что все будет хорошо.
Сказать хоть что-нибудь, что не убило бы его еще до того, как это сделает реальность.
Но после всего, что уже произошло, ложь прозвучала бы слишком жалко.
Она сглотнула и еле слышно ответила:
— Наверное... да.
Эти слова будто поставили последнюю точку.
Эндрю ничего не сказал.
На его лице появилось странное выражение — не ужас, не злость, а тяжелое, почти пустое осознание того, что обратного пути больше нет. Он чуть откинулся назад, будто силы окончательно покинули его. Его грудь поднялась в судорожном вдохе, и вдруг он резко прижал свободную руку к груди.
Мила сразу заметила, как изменилось его лицо.
— Эндрю?..
Он не ответил.
Его сердце будто сжалось слишком резко, слишком болезненно. Он зажмурился, дыхание стало прерывистым, коротким. На лбу выступила испарина. Еще секунду назад он был живым, испуганным, говорящим — а теперь словно стремительно уходил куда-то туда же, куда недавно ушла она сама.
— Эндрю! — уже громче позвала Мила, подаваясь к нему.
Но было поздно.
Его тело вздрогнуло в последний раз.
Пальцы, сжимавшие грудь, ослабли.
Голова бессильно откинулась назад.
И он замер.
Так же внезапно и страшно, как когда-то замерла она в больничной палате.
Мила осталась на коленях рядом с ним, не в силах пошевелиться.
Вокруг стояла гробовая тишина.
Та самая тишина, которая бывает только после окончательной, непоправимой беды.
Она смотрела на Эндрю и не могла заставить себя поверить в то, что произошло. Несколько минут назад он еще стоял перед ней — испуганный, растерянный, но живой. Он пытался говорить с ней, понять ее, успокоить и себя, и ее. А теперь лежал неподвижно у ее ног.
И причиной этого снова была она.
Не болезнь.
Не случайность.
Не таинственный незнакомец.
Она.
Мила медленно опустила взгляд на свои руки.
На пальцах была его кровь.
На губах — тоже.
Голод ушел, но вместо него внутри разрасталась холодная, давящая пустота. Она не просто боялась себя. В эту минуту она начала понимать, что рядом с ней может умереть каждый, кого она попытается удержать слишком близко.
И это осознание оказалось страшнее смерти.
Потому что теперь она была не просто воскресшей.
Теперь она стала опасностью.