Внезапное пробуждение
После той ночи в больнице все закончилось слишком быстро.
Сначала были крики, суета, врачи, прибежавшие на зов перепуганных родственников, попытки остановить кровь, торопливые команды, холодный свет ламп и дрожащие руки матери, не желавшей отпускать Милу ни на секунду. Потом - долгое, мучительное ожидание в коридоре, где никто уже не знал, на что надеяться. И наконец - слова, которых все боялись и которые все же прозвучали.
Мила умерла.
Для ее родных это было похоже не просто на потерю, а на разрушение чего-то целого, важного, живого. Будто с ее уходом в доме, в семье, в самой их жизни образовалась пустота, которую уже ничем нельзя было заполнить. Никто не хотел верить в случившееся. Мать до последнего отказывалась принимать это, словно достаточно было еще немного подождать, еще раз попросить врачей проверить, еще раз взять ее за руку - и дочь непременно очнется. Отец молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Вся его боль ушла внутрь, сделав лицо каменным, а взгляд - опустевшим.
Начались долгие недели траура.
Эти недели тянулись бесконечно. Время словно потеряло привычный ход. Утро ничем не отличалось от вечера, день - от ночи. Дом, где еще недавно звучали разговоры о выпускном, о платье, о будущем, теперь был наполнен только тяжелой тишиной, шепотом, приглушенными вздохами и бесконечными воспоминаниями.
Все скорбели по-своему.
Кто-то плакал открыто, не скрывая боли.
Кто-то, наоборот, замыкался в себе и становился почти безмолвным.
Кто-то перебирал фотографии, пытаясь ухватиться за то время, когда Мила еще смеялась, жила, строила планы.
Кто-то по сто раз рассказывал одну и ту же историю о ней - как она сказала что-то смешное, как мечтала о выпускном, как радовалась какой-то мелочи, - будто боялся, что если перестанет говорить о ней, то она исчезнет окончательно.
Никто не хотел ее отпускать.
Но, как бы ни сопротивлялось сердце, приходит момент, когда человеку приходится проститься даже с тем, с чем проститься невозможно.
И этот день наступил.
Похороны проходили в удушливо тихой атмосфере. В помещении было прохладно, но воздух казался тяжелым, как перед грозой. Стены, цветы, приглушенный свет - все вокруг будто подчеркивало неестественность происходящего. Миле надели светлое платье. Ее лицо выглядело спокойным, почти безмятежным, и от этого становилось еще больнее. Казалось, она просто спит - слишком тихо, слишком неподвижно, слишком далеко от всех, кто стоял рядом и не мог смириться с мыслью, что это уже не сон.
Люди подходили к ней по одному.
Медленно, почти не поднимая глаз, выстраиваясь в длинный ряд. Каждый останавливался на несколько секунд, смотрел на нее и шепотом говорил прощальные слова. Кто-то просил прощения за что-то недосказанное. Кто-то благодарил за ее доброту. Кто-то плакал так, что не мог произнести ни слова. Некоторые просто касались края гроба дрожащими пальцами и отходили в сторону, потому что боль была слишком большой для речи.
Среди всех присутствующих был и Эндрю.
Он стоял чуть в стороне, бледный и непривычно тихий. Для Милы он всегда был другом - близким, надежным, немного ироничным, иногда упрямым, но таким человеком, рядом с которым было спокойно. Теперь же спокойствия не было ни в нем, ни вокруг него. Он смотрел на нее так, будто до сих пор не верил, что все это происходит на самом деле. Его лицо осунулось, под глазами лежали тени. Казалось, за последние недели он почти не спал.
Очередь медленно продвигалась.
Один из родственников - пожилой дядя, человек внимательный и осторожный - наклонился к Миле чуть ближе, чем остальные. Он хотел сказать ей последнее «прости» и уже почти отстранился, когда вдруг замер.
На его лице появилось недоумение.
Потом - испуг.
Он нахмурился, наклонился еще ниже, затаил дыхание, будто не доверяя самому себе.
И вдруг резко выпрямился.
- Подождите... - хрипло сказал он. - Подождите!..
Некоторые повернули к нему головы, не понимая, что происходит.
А в следующую секунду случилось невозможное.
Сначала едва заметно дрогнула грудь Милы.
Потом - еще раз.
И вдруг, будто вынырнув из бездонной темноты, она резко открыла глаза и глубоко, жадно вдохнула воздух.
Это был не просто вдох.
Это был страшный, судорожный, почти болезненный глоток жизни, как будто ее легкие впервые за долгое время снова вспомнили, что должны дышать. Ее тело вздрогнуло, пальцы слабо шевельнулись, а взгляд - еще мутный, растерянный - устремился куда-то вверх.
На несколько секунд в помещении повисла мертвая тишина.
А потом началась паника.
Кто-то закричал первым - так резко и пронзительно, что остальные будто только этого и ждали. Люди отшатнулись от гроба, началась давка, послышались испуганные возгласы, чьи-то шаги, грохот опрокинутого стула. Многие, не пытаясь понять, что именно произошло, в ужасе бросились к выходу. Кто-то шептал: «Это нечисть...», кто-то крестился, кто-то плакал, а кто-то просто убегал, потому что страх оказался сильнее разума.
В их глазах это было не чудо.
Не спасение.
Не возвращение.
Это было что-то неправильное, пугающее, нарушающее сам порядок жизни и смерти.
И в каком-то смысле они были недалеки от истины.
Через несколько мгновений помещение почти опустело.
Все выбежали вон - кроме Эндрю.
Он остался стоять посреди комнаты, словно врос в пол. Прямой, неподвижный, бледный, он действительно напоминал столб - не человека, а фигуру, застывшую в середине кошмара. Он не кричал, не бежал, не бросался к двери. Но дело было не в храбрости. Мила сразу почувствовала это, как только ее зрение прояснилось и она смогла сосредоточиться на нем.
Он был настолько испуган, что просто не мог пошевелиться.
Страх буквально сковал его. Его глаза были широко раскрыты, губы слегка дрожали, а дыхание стало таким поверхностным, что казалось, еще немного - и он либо потеряет сознание, либо рухнет прямо на пол.
Мила медленно села.
Каждое движение ощущалось странно. Тело было одновременно ее и не ее. Оно больше не казалось мертвым, как несколько секунд назад, но и живым в привычном смысле тоже не было. Внутри все ощущалось по-другому: слишком остро, слишком четко. Она слышала каждый звук за дверью, чувствовала запах свечей, цветов, древесины и - что было самым странным - улавливала тяжелый, теплый запах крови в венах стоящего перед ней Эндрю.
Эта мысль показалась ей такой дикой, что она попыталась отогнать ее.
Сначала ей нужно было понять другое.
Что с ней случилось?
Почему она здесь?
Почему все так смотрели на нее?
Почему Эндрю будто сейчас упадет в обморок?
Она осторожно выбралась наружу. Ноги сначала неуверенно коснулись пола, но, к ее удивлению, удержали ее. Не было той слабости, той тяжести, что раньше. Движения казались неестественно легкими, почти слишком легкими. Это насторожило ее еще сильнее.
Она подошла к Эндрю медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать его еще больше.
- Эндрю... - тихо сказала она.
Он не ответил.
Только смотрел на нее так, словно не мог решить, живая она или перед ним действительно стоит что-то иное, что лишь выглядит как Мила.
Она подняла руку и осторожно коснулась его запястья.
Всего лишь легкое прикосновение.
Но уже через несколько мгновений на месте, где ее пальцы коснулись его кожи, начал проступать огромный темный синяк.
Мила резко отдернула руку.
- Ой!.. - испуганно воскликнула она.
От шока у нее даже голос прозвучал как-то по-детски, растерянно и нелепо.
Эндрю вздрогнул, словно только сейчас снова начал слышать окружающий мир.
Он опустил взгляд на свое запястье, увидел синяк, потом медленно поднял глаза на нее и выдавил дрожащим голосом:
- Да... ничего страшного...
Но по его лицу было видно, что страшно было все.
Они несколько секунд просто смотрели друг на друга.
Мила - с растерянностью и нарастающей тревогой.
Эндрю - с ужасом, который он изо всех сил пытался скрыть.
Наконец Мила не выдержала первой.
- Что со мной случилось? - быстро, почти нетерпеливо спросила она. - Только честно.
Эндрю сглотнул.
Ему явно было тяжело подбирать слова.
- Ты... - начал он хрипло. - Ты внезапно умерла в больнице.
Он произнес это мрачно, устало и как-то безжизненно, будто сам повторял чужую фразу, в которую до сих пор не мог поверить.
Мила нахмурилась.
Сначала она уставилась на него в полном недоумении.
Потом в ее глазах мелькнуло узнавание.
И почти сразу - раздражение.
- Блин!.. - выдохнула она. - Я так и знала! Это был не доктор. Он оказался...
- Стой, - резко сказал Эндрю, вскинув голову. - О ком ты говоришь?
Мила моргнула.
- Ты что, ничего не помнишь?
- Смотря что я должен помнить, - ответил он, нахмурившись еще сильнее.
Она сделала шаг ближе.
- Ты перед моей... - она запнулась на этом слове, но все же продолжила, - перед тем, как я умерла, привел ко мне в палату какого-то дедка. Очень странного. А потом он меня укусил и... испарился!
Эндрю уставился на нее так, будто она окончательно потеряла рассудок.
- Что ты придумываешь? - сказал он. - Я к тебе никого не приводил!
- Как не приводил? - воскликнула она. - Я же помню! Он был в маске старика, потом снял ее, и это оказался...
Она резко замолчала.
Перед глазами на секунду всплыло бледное лицо, темные глаза, слова о любви, резкая боль в руке и ощущение, что жизнь возвращается... а потом - кровь, удушье, исчезновение.
Эндрю сделал осторожный шаг назад.
- Мила... - сказал он уже тише. - Ты, может, еще не пришла в себя. У тебя шок. После всего...
- Нет, - перебила она. - Нет, это был не бред. Я видела его. И он был настоящий.
Эндрю провел рукой по лицу, будто пытался вернуть себе способность мыслить здраво.
- Хорошо, - сказал он осторожно. - Давай... давай сейчас не будем ссориться.
Он попытался говорить мягче, но голос все равно дрожал.
Мила уже хотела возразить, но вдруг замерла.
Внутри нее появилось новое ощущение.
Сначала слабое.
Потом нарастающее.
Потом почти невыносимое.
Это был голод.
Но не обычный голод, который приходит после долгого отсутствия еды. Не пустота в желудке, не желание что-то съесть. Это было что-то куда глубже, куда страшнее. Будто все ее существо внезапно потребовало чего-то жизненно необходимого - срочно, немедленно, без объяснений. Голод поднимался изнутри волной, горячей, дикой, почти болезненной. Он не имел ничего общего ни с хлебом, ни с супом, ни с обычной человеческой пищей.
Мила побледнела - если после недавнего «воскрешения» она вообще могла побледнеть еще сильнее.
- Эндрю... - тихо сказала она. - Я хотела тебе сказать... Сразу после того, как проснулась, я почувствовала очень странный голод. Такой, который едой не утолить.
Эндрю несколько секунд смотрел на нее молча, а потом нервно и недоверчиво усмехнулся.
- Ты опять это придумала, да? - сказал он. - Молодец. Все вышло очень... реалистично.
От этих слов ей стало почти обидно.
- Я и не думала тебя разыгрывать! - резко ответила она. - Мне правда нужно поесть!
И тут она поняла, что с каждым мгновением этот голод становится сильнее. Уже не просто ощущением - приказом. Ее слух обострился до невозможности. Она слышала, как бьется сердце Эндрю. Четко. Ритмично. Тепло. Слишком близко. Этот звук вдруг стал для нее важнее любых слов.
Она сглотнула.
Во рту пересохло.
Взгляд сам собой опустился на его руку, туда, где под кожей бился пульс.
Эндрю, ничего не замечая или не желая замечать, пожал плечами с усталым видом.
- Окей, - сказал он почти машинально. - Можешь поесть.
Он, конечно, имел в виду что-то обычное. Наверное, воду, хлеб, чай, все что угодно, что можно было бы найти в соседней комнате или попросить принести. Но до Милы смысл его слов дошел уже как сквозь туман.
Потому что голод захлестнул ее окончательно.
И она вдруг поняла - с ужасающей ясностью, - что именно ей нужно.
Ее зрачки расширились.
Дыхание стало чаще.
Она посмотрела на него и почему-то почти искренне, почти с облегчением сказала:
- Ой, спасибо тебе огромное...
Эндрю нахмурился, будто в ее голосе его что-то насторожило. Но он не успел ничего спросить.
В следующее мгновение Мила схватила его за запястье.
Движение было таким быстрым, что сама она едва осознала, как это произошло. Еще секунду назад она просто стояла перед ним, растерянная и испуганная. А теперь уже держала его руку с силой, которой не должно было быть в ее теле.
Эндрю только коротко ахнул.
Мила наклонилась к его запястью - и со всей силы вцепилась зубами в его кожу.
На секунду весь мир исчез.
Остались только жар, вкус крови и это страшное, первобытное чувство насыщения, которое ударило по ней сильнее любого шока. Голод, мучивший ее всего мгновение назад, тут же отозвался внутри почти болезненным облегчением.
Эндрю дернулся.
Но не успел даже закричать по-настоящему.
Он только легко всколыхнулся всем телом, будто от внезапного удара слабости, и почти сразу начал оседать вниз.
Мила отпрянула слишком поздно.
Его лицо стало мертвенно бледным, глаза закатились, колени подогнулись.
Через секунду он уже лежал на полу без сознания.
Мила застыла над ним, тяжело дыша.
На ее губах осталась кровь.
Внутри было уже не голодно - внутри был ужас.
Потому что теперь она поняла окончательно:
с ней действительно произошло нечто страшное.
И человек, которого все в зале минуту назад приняли за восставшую нечисть, возможно, оказался прав.