Болезненное признание
Он стоял рядом с ее кроватью — уже без маски, без седого парика, без этой жуткой старческой сутулости, под которой скрывался совсем другой человек. Нет, не человек. Мила уже не могла обманывать себя. Перед ней был тот самый незнакомец, которого она видела из окна своей комнаты почти каждый день на протяжении двух лет. Тот, кто появлялся у ее дома в сумерках, будто тень, будто часть вечерней темноты. Тот, на кого она старалась не смотреть слишком долго, но почему-то всегда замечала.
Теперь он был здесь.
Не на другой стороне улицы.
Не под фонарем.
Не за стеклом ее окна.
А совсем близко — в больничной палате, рядом с ее кроватью, в нескольких шагах от нее.
Он смотрел ей в глаза. Вернее, пытался смотреть — спокойно, прямо, будто хотел, чтобы она узнала его окончательно и уже не сомневалась. Но Мила не могла выдерживать этот взгляд слишком долго. В нем было что-то пугающее, слишком глубокое, слишком древнее и в то же время слишком личное. Так не смотрят случайные прохожие. Так не смотрят равнодушные люди. Так смотрят те, кто слишком долго молчал.
Несколько секунд она просто лежала и смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Все, что произошло с ней за последние недели, все разговоры, страх, боль, слабость, невозможность двигаться, ощущение медленного угасания — все это смешалось в ней с новым, почти нереальным ужасом.
Значит, она не ошибалась.
Значит, он действительно существовал.
И он действительно был не тем, за кого можно было принять его в обычной жизни.
Но сил удивляться почти не осталось. Сознание снова начинало уплывать. Сначала Мила почувствовала, как тяжелеют веки. Потом мир вокруг нее стал немного мягче, тише, будто накрылся полупрозрачной пеленой. Ее дыхание замедлилось. Лицо стоящего перед ней парня начало терять четкость, расплываться.
Она поняла, что снова засыпает.
Нет — не просто засыпает. Она опять проваливалась туда, откуда он, кажется, только что пытался ее вытащить. В ту странную темноту, где не было ни палаты, ни боли, ни голосов, ни собственного тела — только пустота, тянущая ее куда-то вниз.
Он заметил это мгновенно.
Его лицо, до этого напряженное, но спокойное, резко изменилось. В глазах мелькнула тревога — настоящая, уже не скрытая.
— Нет, — тихо, почти резко сказал он. — Только не сейчас.
Мила едва успела понять смысл этих слов.
В следующее мгновение он схватил ее за руку и впился зубами ей в запястье.
Боль была настолько резкой, что мир буквально вспыхнул перед глазами.
Она не просто проснулась — ее словно выдернули обратно в реальность грубой, невыносимой силой. Из груди вырвался крик. Дикий, пронзительный, отчаянный. Казалось, будто ее действительно режут тупой, ржавой пилой без всякого обезболивания, медленно, жестоко, не оставляя ни малейшего шанса укрыться от этой боли. Каждая клетка тела содрогнулась, рука загорелась огнем, а в голове вспыхнула единственная мысль: это не лечение, это пытка.
За дверью, наверное, услышали ее крик, но никто не вошел.
Он все еще держал ее руку.
Мила дернулась, пытаясь вырваться, другой рукой судорожно вцепилась ему в плечо, стараясь оттолкнуть, оторвать его от себя, прекратить это. Ее дыхание сбилось, глаза наполнились слезами — не от слабости, а от той страшной боли, которая казалась почти нечеловеческой.
Наконец он чуть отстранился.
Мила жадно хватала воздух, дрожа всем телом. Она смотрела на него с ужасом, с ненавистью, с полным непониманием того, что происходит. На его губах остался след ее крови, и от этого зрелища внутри у нее все похолодело.
Собрав остатки сил, напряженным, почти сорванным голосом она выдохнула:
— Ты что творишь?!..
Он не выглядел виноватым. Скорее, измученным и злым — но не на нее, а на что-то другое, невидимое, с чем он будто боролся уже давно.
— Я пытаюсь тебя вылечить, — сказал он.
Мила несколько секунд просто смотрела на него, не в силах уложить эти слова в голове. Перед ней стоял вампир — настоящий, живой, пугающий. Несколько секунд назад он вцепился ей в руку клыками, причинив такую боль, что у нее потемнело в глазах. И после этого он спокойно заявляет, что пытается ее вылечить.
Ей захотелось рассмеяться — истерично, зло, от полного бессилия.
Но вместо смеха она только прошептала, сквозь стиснутые зубы:
— Лучше бы дал мне спокойно сдохнуть...
Фраза прозвучала тише, чем она хотела, но в ней было столько усталости, столько накопившейся боли и отчаяния, что даже он замолчал.
Мгновение спустя его взгляд изменился.
Впервые за все время Мила увидела в его лице не холод, не опасность, а что-то почти болезненное. Будто ее слова задели его сильнее, чем укус задел ее.
— Не могу, — тихо ответил он.
И от этой простоты ей стало еще страшнее.
Она тяжело сглотнула, пытаясь унять дрожь.
— Почему?..
Он смотрел на нее несколько секунд молча. Словно решался. Словно знал, что после этих слов уже ничего нельзя будет вернуть к прежней тишине.
А потом произнес:
— Потому что я тебя люблю.
В палате будто стало еще тише.
Мила не сразу поняла, что именно он сказал. Ее сознание, измученное болью, лихорадкой, слабостью и страхом, отказывалось принимать смысл этой фразы. Она просто смотрела на него, не моргая, надеясь, что ослышалась.
Но он продолжал смотреть на нее серьезно, прямо, без тени насмешки.
— Я люблю тебя, — повторил он уже тише. — И не представляю жизни без тебя.
Ее сердце дернулось так резко, что стало трудно дышать.
Она хотела возмутиться. Хотела сказать, что он безумен. Хотела напомнить ему, где они находятся, кто он такой, что он только что сделал. Хотела закричать, что это звучит чудовищно и неправильно. Но слова будто застряли у нее внутри.
Потому что вместе с ужасом в ней поднялось и другое чувство.
Странное.
Тревожное.
Пугающее своей правдоподобностью.
Она вдруг вспомнила все те вечера, когда видела его у дома. Как сначала боялась. Потом злилась. Потом привыкла. Как иногда ловила себя на мысли, что ищет его взглядом, прежде чем задернуть шторы. Как однажды задержалась у окна на несколько секунд дольше, чем нужно. Как убеждала себя, что это ничего не значит.
Теперь все это всплыло в памяти сразу — слишком ярко, слишком не вовремя.
— Ты сумасшедший... — прошептала она.
Он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было ни веселья, ни обиды.
— Возможно, — сказал он. — Но сейчас это не главное.
Мила осторожно посмотрела на свою руку. Боль все еще была сильной — жгучей, рваной, пульсирующей. Но под ней появилось и другое ощущение. Тепло. Странное, непривычное, медленно расходящееся по руке и дальше по телу. Оно не было приятным, но и не походило на обычную боль. Скорее, на что-то, что заставляет кровь вновь двигаться там, где все давно оцепенело.
Она нахмурилась.
— Что... что ты сделал?..
Он сел на край кровати, оставляя между ними небольшое расстояние, будто понимал, что сейчас любое резкое движение снова испугает ее.
— Остановил то, что убивало тебя, — тихо сказал он.
— Врачи говорили, что я иду на поправку...
— Врачи многого не понимают, — перебил он, и в его голосе впервые зазвучала жесткость. — Они видели переломы, повреждения, последствия удара. Но не то, что осталось в тебе после нападения.
Мила медленно подняла на него глаза.
— Ты знаешь, кто на меня напал?
Он замолчал.
И это молчание уже было ответом.
— Значит, знаешь, — прошептала она.
Его лицо стало холоднее.
— Да.
— Кто это был?
Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на нее так, будто мысленно просчитывал, выдержит ли она еще одну правду.
— Не я, — сказал он наконец.
Эти два слова будто раскололи что-то внутри нее.
Потому что именно этот вопрос сидел в ней с того самого мгновения, как он появился в палате без маски. В глубине души она боялась услышать, что это был он. Что все эти два года он наблюдал за ней только ради того, чтобы однажды напасть. Но теперь, услышав отрицание, она вместо облегчения почувствовала новый страх.
Если не он — значит, есть кто-то еще.
— Тогда кто?.. — выдохнула она.
Он отвел взгляд.
— Тот, кто хотел, чтобы ты не проснулась.
От этих слов по спине Милы пробежал холод.
Она закрыла глаза на секунду. В памяти снова мелькнул тот вечер. Пустая улица. Сумерки. Резкий захват. Невыносимая боль. Хруст внутри. Темнота. И, кажется, какой-то силуэт вдалеке... Но воспоминание было слишком рваным, слишком мутным.
— Почему ты не пришел раньше? — спросила она неожиданно даже для самой себя.
Он посмотрел на нее почти устало.
— Потому что надеялся, что успею без этого.
— Без чего?
Он кивнул на ее руку.
— Без того, чтобы причинять тебе боль.
На секунду ей стало нечем дышать.
Страшнее всего было то, что он, кажется, не врал. Ни сейчас, ни раньше. Его слова звучали слишком прямо, слишком болезненно, чтобы быть пустой игрой.
— Два года, — тихо сказала она. — Ты просто стоял у моего дома два года?
Он чуть опустил голову.
— Не просто стоял.
— Тогда что?
— Смотрел, жива ли ты. Спокойна ли. Одна ли. Не приближается ли кто-то, кого там быть не должно.
Мила уставилась на него.
— Ты следил за мной?
— Да.
— И считаешь, что после этого признание в любви звучит нормально?
Он горько усмехнулся.
— Нет. Я вообще не рассчитывал когда-либо это говорить.
— Тогда зачем сказал?
На этот раз он ответил сразу:
— Потому что ты попросила дать тебе умереть.
Ее губы чуть дрогнули.
Он продолжил уже тише:
— А я не могу.
В палате снова повисла тишина.
За дверью слышались приглушенные шаги родных. В больничном коридоре кто-то прошел мимо с каталкой. За окном сгущался вечер. Обычный мир существовал, как и прежде, но здесь, внутри этой палаты, он будто перестал действовать. Здесь были только она, боль, страх и он — существо, которое должно было быть чудовищем, но почему-то говорило так, будто само давно живет с невыносимой раной внутри.
Мила снова почувствовала странное тепло в руке. Потом — в плече. Потом в груди. Ее дыхание стало глубже. Она осторожно пошевелила пальцами. Они откликнулись быстрее, чем раньше.
Он тут же заметил это.
— Чувствуешь? — спросил он.
Она неохотно кивнула.
— Что это?..
— Моя кровь смешалась с твоей, — сказал он. — Совсем немного. Ровно столько, сколько нужно, чтобы остановить разрушение.
Мила замерла.
— Твоя кровь?..
— Иначе не сработало бы.
— Это... это нормально для вас?
Он чуть нахмурился.
— Нет. Это опасно.
— Для меня?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Для нас обоих.
Эти слова прозвучали так, что ей захотелось отвернуться.
— Я ничего не понимаю, — прошептала она.
— И не должна понимать все сразу, — ответил он мягче. — Сейчас главное — чтобы ты осталась жива.
— А потом?..
Он долго молчал.
— Потом тебе придется решить, что делать со всем, что ты узнала.
— И с тобой?..
На этот раз он не отвел взгляда.
— Да. И со мной тоже.
Она смотрела на него и вдруг поняла, что боится уже не только его природы. Она боится того, что он может оказаться прав. Боится того, что его вмешательство действительно спасет ее. Боится того, что тогда весь ее мир уже нельзя будет собрать обратно в прежнем виде.
Потому что одно дело — лежать в больнице и считать себя жертвой случайной трагедии.
И совсем другое — узнать, что рядом с твоим домом два года стоял вампир, который тебя любил, следил за твоей безопасностью и пришел в ту минуту, когда обычная медицина уже была бессильна.
— Я не просила ни о чем этом, — тихо сказала она.
— Знаю.
— Ни о тебе. Ни о твоей любви. Ни о такой помощи.
Он чуть склонил голову.
— Знаю.
— Тогда почему мне кажется, что ты все равно не уйдешь?
Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на живую, почти человеческую улыбку.
Очень слабую.
Почти печальную.
— Потому что не уйду, — ответил он.
У Милы перехватило дыхание.
Не от романтики этих слов.
От их страшной уверенности.
Он говорил так, будто давно сделал свой выбор. Будто все эти два года шли именно к этому моменту. Будто он уже однажды позволил чему-то случиться и теперь не собирался повторять ту же ошибку.
Она медленно отвернулась к окну.
Снаружи было темно. Где-то далеко горели фонари. За стеклом продолжалась чужая, обычная, человеческая жизнь. А здесь, в палате, все стало иным.
Она почувствовала усталость, но уже не ту страшную, утягивающую в пустоту, а обычную, тяжелую усталость больного человека. Тепло по-прежнему расходилось по телу медленно и болезненно, будто что-то внутри нее оживало после слишком долгого оцепенения.
— Это поможет мне ходить? — спросила она почти шепотом.
Он ответил не сразу.
— Если мы успели — да.
— А если нет?
Он помолчал.
— Тогда я все равно буду бороться за тебя до конца.
Ей стало страшно от того, насколько спокойно он это сказал.
Она повернула к нему голову и долго смотрела ему в лицо. В его чертах больше не было ни старческой маски, ни чужой личины. Только настоящая внешность — слишком красивая, слишком холодная, слишком опасная для того, чтобы рядом с ней можно было чувствовать себя спокойно.
И все же именно рядом с ним, впервые за много дней, она перестала ощущать приближение смерти.
Это пугало сильнее всего.
— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.
Он замер.
Словно не ожидал этого вопроса.
Потом тихо ответил:
— Ты правда хочешь знать?
Мила смотрела на него не отрываясь.
— Если ты собираешься спасать мне жизнь, наверное, да.
На этот раз он улыбнулся чуть заметнее.
И в этой улыбке было столько усталой нежности, что ей снова стало не по себе.
— Тогда слушай внимательно, — сказал он. — Потому что после этого уже ничего не будет по-старому.