Первая встреча
Он сжал ее так сильно, что у нее перехватило дыхание. Казалось, еще немного — и в груди что-то треснет, сломается, рассыплется на мелкие острые осколки. Внутри все будто хрустнуло, словно тонкие, хрупкие косточки не выдержали этого страшного давления. Боль была такой резкой и внезапной, что Мила даже не успела вскрикнуть. Мир мгновенно потемнел, ноги подкосились, и она безжизненно упала на пол.
Последнее, что она успела почувствовать перед тем, как потерять сознание, — это холод. Не обычный холод осеннего вечера и не прохлада пола, к которому прикоснулась ее щека. Это был какой-то другой, глубокий, нечеловеческий холод, будто сама ночь склонилась над ней и запечатала ее в своих ледяных объятиях.
Сколько времени она находилась без сознания, Мила не знала. Для нее это было не минутами и даже не часами — это было чем-то неопределенным, растянутым, словно само время перестало существовать. В какой-то момент из темноты начали медленно проступать звуки. Сначала далекие, глухие, будто доносившиеся из-под воды, а затем все более отчетливые.
— Мила... Мила, очнись...
Голос звучал тревожно, дрожал и словно цеплялся за нее, пытаясь вернуть обратно. Потом она почувствовала легкие похлопывания по щекам. Кто-то осторожно, но настойчиво пытался привести ее в чувство.
Ее веки дрогнули. Мир начал возвращаться, но не сразу. Сначала все было размытым, нереальным. Она проснулась будто не в настоящей жизни, а в каком-то странном сне. Ей казалось, что она парит высоко в небе, среди холодных облаков, где не существует боли, где тело ничего не весит, а душа свободно плывет в бесконечной синеве. Где-то рядом возник знакомый силуэт. Она видела своего друга — или ей только казалось, что видела. Его лицо было нечетким, словно скрытым дымкой, но присутствие ощущалось так ясно, что Мила почти поверила: она умерла, и он пришел за ней.
Но это ощущение длилось всего несколько секунд. Легкость внезапно исчезла, словно кто-то разорвал тонкую прозрачную ткань сна. Тело снова стало тяжелым, болезненным, чужим. Вместо полета она вдруг ощутила падение — резкое, неприятное, пугающее. И в ту же секунду она действительно рухнула вниз.
Она упала с кровати.
Удар был не слишком сильным, но этого хватило, чтобы окончательно вернуть ее в реальность. Перед глазами все еще плыло. Белый потолок. Белые стены. Запах лекарств. Тяжелый воздух больничной палаты. Чьи-то встревоженные лица. Чужие и родные голоса. Суета.
И почти сразу начались вопросы.
— Как тебя так угораздило?!
— Почему именно ты?!
— Что вообще случилось?!
— Ты помнишь хоть что-нибудь?
— Кто это сделал?
Вопросы сыпались один за другим, иногда даже перекрывая друг друга. Они звенели в ушах, врезались в сознание, мешали сосредоточиться. Мила пыталась понять, где она, почему все на нее смотрят с таким ужасом, почему каждый говорит так, будто она только что вернулась с того света.
Она отвечала медленно, с трудом. Некоторые слова давались ей почти через силу. Голова была тяжелой, тело — словно скованным. Лишь постепенно, по кусочкам, она начала осознавать, что находится в больнице.
И что она почти полностью в гипсе.
Это пришло не сразу. Сначала она ощутила стеснение движений, непривычную тяжесть, невозможность повернуться, приподняться, даже просто пошевелиться так, как обычно. Потом перевела взгляд вниз — и увидела белые слои гипса, закрывавшие значительную часть ее тела. Руки, ноги, бок — все было зафиксировано, будто она была не человеком, а разбитой фарфоровой куклой, которую кто-то тщетно пытался собрать обратно.
На тумбочке рядом с кроватью светились цифры электронных часов: 10:12.
Почему-то именно эта мелочь отпечаталась в ее памяти особенно ярко. Будто ее новая жизнь — или, возможно, жизнь после чего-то страшного — началась именно в это время.
Прошли дни. Потом еще несколько дней. Потом недели.
Мила медленно привыкала к больничной жизни. К утренним обходам, к шепоту медсестер в коридоре, к скрипу каталок, к запаху антисептика, который казался въевшимся в кожу. Она привыкала к однообразию серых дней, в которых все сливалось воедино. Утро, процедуры, таблетки, недолгие визиты родных, бессонные ночи. И бесконечные слова врачей:
— Все идет хорошо.
— Не волнуйтесь.
— Нужно подождать.
— Организм восстанавливается.
Но чем чаще это повторялось, тем меньше этим словам верили.
Потому что, если все действительно было хорошо, почему гипс не снимали?
Каждый раз, когда родные Милы поднимали этот вопрос, врачи либо уходили от ответа, либо говорили что-то неопределенное. «Еще не время». «Нужно понаблюдать». «Есть риски». Однако никто толком не объяснял, какие именно риски. Мать Милы начинала нервничать после каждого разговора с врачами. Отец с каждым днем становился все мрачнее. Родственники переглядывались, шептались между собой в коридоре и явно переставали доверять тому, что им говорят.
Наконец, спустя несколько недель, терпение семьи иссякло.
Они собрались все вместе и настояли на своем. Долгие разговоры, требования, споры, почти скандал — и в итоге им удалось добиться того, чтобы гипс сняли.
Казалось, это должно было стать облегчением. Началом настоящего выздоровления. Но вместо облегчения всех ждал шок.
Когда гипс сняли, стало видно, что участки тела, на которые он был наложен, выглядели пугающе. Кожа там посинела, местами приобрела почти мертвенный оттенок. Где-то она была слишком бледной, почти бескровной, а где-то — болезненно темной. Создавалось впечатление, что эти части тела долгое время оставались без нормального кровоснабжения.
В палате повисла тяжелая тишина.
Мать Милы зажала рот рукой и едва не расплакалась. Отец побледнел так сильно, что сам стал похож на больного. Кто-то из родственников тихо произнес: «Боже...» — и больше уже никто ничего не мог сказать.
Никто даже представить себе не мог, что делать дальше.
Врачи выглядели растерянными. Их уверенные лица вдруг стали напряженными, а в глазах мелькало то, чего раньше семья не замечала: страх. Они говорили между собой профессиональными терминами, стараясь не смотреть в глаза родственникам, но было ясно одно — ситуация была куда серьезнее, чем им внушали все это время.
А между тем приближался конец учебного года.
До выпускных балов оставались считаные дни.
Для любого другого человека это могло показаться мелочью на фоне болезни, но не для Милы. Она готовилась к выпускному с самого первого дня своего последнего класса. Для нее это был не просто праздник. Это был рубеж, символ новой жизни, прощания со школой, взросления, надежд, мечтаний. Еще осенью она говорила подругам, какое платье наденет. Зимой долго выбирала украшения. Весной спорила с мамой, какую прическу лучше сделать. Она представляла, как будет спускаться по лестнице в праздничном зале, как будут звучать музыка, смех, поздравления, как будут сиять огни, как все станут фотографироваться на память.
Теперь же она лежала в больничной палате, не в силах самостоятельно встать.
Это осознание ранило ее почти так же сильно, как и физическая боль.
Сначала Мила еще пыталась держаться. Она отвечала на вопросы, через силу улыбалась родным, иногда даже старалась шутить, чтобы не видеть слез в глазах матери. Но с каждым днем в ней что-то гасло.
Она становилась все тише.
Однажды родственники заметили, что она почти не разговаривает. Сначала решили, что это из-за слабости. Потом — что у нее просто плохое настроение. Но вскоре стало ясно: дело не в этом. Она действительно переставала говорить. Слова будто застревали у нее внутри, не желая больше выходить наружу. Она смотрела на людей долгим, усталым взглядом, но отвечала все реже, а потом почти совсем замолчала.
Через некоторое время стало еще хуже.
Она перестала ходить.
Сначала ноги плохо слушались. Потом она просто не могла на них встать. Казалось, тело предает ее по частям, забирая сначала силу, потом голос, потом саму волю к сопротивлению.
Семья Милы была в отчаянии. Обычные врачи уже не внушали доверия. Их обещания не работали, лечение не приносило ожидаемого результата, а состояние девушки только ухудшалось. Тогда кто-то — никто потом толком не смог вспомнить, кто именно — предложил позвать одного необычного человека. О нем говорили шепотом, с сомнением и страхом. Одни уверяли, что он помогает там, где бессильна медицина. Другие считали его шарлатаном. Третьи вообще не хотели слышать о нем.
Но когда надежды почти не осталось, люди готовы поверить во что угодно.
И вот однажды в больничный коридор вошел очень старый человек.
По крайней мере, так показалось всем сначала.
Он был согнут, двигался медленно, опираясь на трость. Его лицо казалось морщинистым, почти восковым, волосы — редкими и седыми. Он выглядел так, будто ему было лет восемьдесят девять или девяносто. На нем была странная темная одежда, не совсем подходившая ни для больницы, ни для обычной улицы. От его появления по коридору словно прошел холодок.
Родные Милы смотрели на него с недоверием и тревогой. Однако старик, войдя, не стал сразу подходить к девушке. Сначала он внимательно осмотрел всех присутствующих, будто оценивая не только их лица, но и мысли. Затем тихим, но твердым голосом объяснил свои действия.
Он сказал, что Миле будет очень больно.
Сказал, что она будет кричать.
Сказал, что, возможно, все присутствующие захотят ворваться в палату и остановить его.
Но если они это сделают — она может не выжить.
— Если выдержите вы, выдержит и она, — произнес он так спокойно, что от этих слов становилось только страшнее. — Боль иногда возвращает туда, откуда человек уже почти ушел.
Никто не знал, как на это реагировать. Слова звучали дико и пугающе, но в голосе старика была такая странная уверенность, что спорить с ним никто не решился.
Он подошел к двери палаты и остановился.
— Останьтесь в коридоре, — сказал он. — Все.
Мать Милы хотела возразить, но отец удержал ее за руку. Старик вошел внутрь и тихо закрыл за собой дверь.
Палата погрузилась в особую тишину — ту самую, которая бывает перед бурей.
Мила лежала на кровати неподвижно и смотрела в потолок. Она услышала, как открылась дверь, и медленно перевела взгляд. На пороге стоял тот самый старик.
Но едва она увидела его лицо, как в ней что-то оборвалось.
Ее рот открылся сам собой, и из груди вырвался дикий, пронзительный крик. Не только от ужаса — будто от внезапного узнавания чего-то такого, что разум давно пытался забыть. Это был крик человека, столкнувшегося не просто со страхом, а с чем-то сверхъестественным, невозможным, нарушающим все привычные представления о мире.
За дверью тут же послышались испуганные голоса родных, кто-то дернулся к ручке, но вспомнил предупреждение и остановился.
А в палате старик неожиданно выпрямился.
Его движения стали быстрыми и точными — совсем не старческими. Одним резким жестом он снял с головы седой парик, потом сорвал с лица искусственную маску морщин. Следом полетела в сторону накладная сутулость, тяжелый плащ, перчатки.
И через несколько секунд перед Милой стоял уже не немощный девяностолетний старик, а совсем другой человек.
Молодой.
Высокий.
Невероятно красивый и пугающе спокойный.
Его лицо было бледным, почти фарфоровым, но не мертвым — скорее, безупречным, словно высеченным из светлого камня. Темные глаза смотрели прямо на нее — глубоко, пристально, почти не мигая. Волосы были густыми, черными, немного растрепанными. В его внешности было что-то одновременно прекрасное и опасное. Он выглядел так, будто не принадлежал обычному миру людей.
И Мила сразу поняла, кто это.
Сердце в ее груди ударило так сильно, что стало больно.
Это был он.
Тот самый.
Вампир, которого она видела рядом со своим домом почти каждый день на протяжении двух лет.
Конечно, раньше она не называла его так вслух. Даже в мыслях старалась подобрать какое-то другое объяснение. Странный парень. Незнакомец. Сосед. Случайный прохожий. Навязчивая тень. Галлюцинация. Кто угодно — только не вампир. Потому что признать правду значило бы признать невозможное.
Но теперь сомнений не осталось.
Все те вечера вдруг всплыли в ее памяти с пугающей ясностью.
Как она возвращалась домой после школы и иногда замечала его на другой стороне улицы. Он стоял под фонарем, в тени деревьев, возле старого забора, у поворота к их двору. Всегда немного в стороне, всегда молча, всегда будто случайно. Иногда ей казалось, что он просто смотрит на прохожих. Иногда — что ждет кого-то. Но его взгляд слишком часто находил именно ее.
Вначале Мила пугалась. Потом стала злиться. Потом — привыкла.
Она даже рассказывала о нем подруге, но та только смеялась и говорила, что Миле, наверное, нравится какой-то таинственный красавчик, вот она и придумывает себе загадочную историю. Однажды подруга даже специально выглянула в окно, чтобы увидеть его, но никого не заметила.
А Мила видела.
Видела снова и снова.
Иногда он стоял неподвижно, будто статуя. Иногда исчезал, стоило ей на секунду отвернуться. Иногда она ловила себя на странном ощущении, будто он появляется не снаружи, а сначала в ее мыслях — и только потом в реальности.
Самым страшным было то, что рядом с ним она никогда не чувствовала обычной угрозы. Не той, которую испытываешь рядом с грубым человеком или ночным хулиганом. Нет. Это было что-то гораздо глубже. Как будто рядом с ним привычный мир становился тоньше, прозрачнее, а за ним скрывалось нечто древнее и темное.
И вот теперь он стоял в ее палате.
Настоящий.
Живой.
И, судя по всему, именно он собирался спасти ее.
Или окончательно уничтожить.
— Не кричи, — тихо сказал он.
Голос у него был низкий, спокойный и удивительно знакомый. Мила вздрогнула. Она никогда раньше не слышала, как он говорит, но почему-то ей казалось, что именно так этот голос и должен звучать — тихо, почти мягко, но с такой властью, которой невозможно сопротивляться.
Она хотела что-то сказать, спросить, обвинить, позвать на помощь, но слова не шли. Ее губы дрожали, а пальцы судорожно сжали простыню.
— Ты... — едва выдохнула она. — Это ты...
Он чуть наклонил голову, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на печаль.
— Да, — ответил он. — Это я.
— Кто ты?..
На этот раз он не ответил сразу.
Он подошел ближе, и Мила инстинктивно вжалась в подушку. Каждый его шаг был бесшумен. Слишком бесшумен для живого человека. Он остановился возле кровати и посмотрел на нее так, будто пытался убедиться, что она выдержит правду.
— Тот, кого ты видела, — наконец сказал он. — Тот, кого должна была бояться раньше.
Эти слова прозвучали странно. Не как угроза. Как запоздалое признание.
Мила смотрела на него широко раскрытыми глазами. Страх, удивление, слабость, боль — все смешалось в ней в один тяжелый ком.
— Почему... почему ты здесь? — прошептала она.
— Потому что тебя еще можно вернуть.
— Вернуть откуда?
Он не отвел взгляда.
— Оттуда, куда тебя почти утащили.
От этих слов по ее спине пробежал холод. Она не до конца понимала, о чем он говорит, но чувствовала: это правда. И эта правда страшнее любых объяснений врачей.
За дверью послышались тревожные шаги. Наверное, родные не выдерживали неизвестности. Но парень даже не обернулся.
— Слушай меня внимательно, Мила, — сказал он. — Сейчас будет больно. Очень больно. И ты, скорее всего, возненавидишь меня за это. Но если я не сделаю то, что должен, через несколько дней тебе уже не понадобится ни выпускной, ни эта палата, ни все, кто ждет тебя за дверью.
Он говорил спокойно, но каждое его слово звучало как приговор.
— Что со мной? — прошептала она.
— Ты слишком долго была между двумя мирами.
Мила закрыла глаза на секунду, словно надеясь, что это очередной бред, вызванный температурой, лекарствами и слабостью. Но, когда открыла их снова, он все еще стоял рядом.
— Я не понимаю...
— И хорошо, — сказал он почти шепотом. — Пока не понимаешь — у тебя еще есть шанс остаться человеком.
Эти слова прозвучали так странно, что по ее телу пробежала дрожь.
Он медленно протянул к ней руку.
Она была красивой — бледной, тонкой, с длинными пальцами. Совсем не такой, какой должна была быть рука чудовища из ночных кошмаров. Но Мила смотрела на нее с ужасом, как на что-то смертельно опасное.
— Не надо... — прошептала она.
— Надо.
И в этот момент она вдруг вспомнила тот вечер.
Тот самый.
Вечер, после которого она очнулась в больнице.
Она шла домой одна. Уже смеркалось. Воздух был холодным, но безветренным. Улица казалась пустой. И тогда кто-то схватил ее. Слишком резко. Слишком сильно. Нечеловечески сильно. Она не успела даже понять, кто это. Только давление, боль, хруст внутри — и темнота.
Но перед тем как потерять сознание, ей показалось, будто вдалеке мелькнул знакомый силуэт.
Не нападавшего.
Другого.
Того, кто наблюдал.
Того, кто всегда был рядом.
Она резко открыла глаза и уставилась на стоящего перед ней парня.
— Это был не ты, — выдохнула она.
Он замер на долю секунды.
— Нет, — тихо ответил он. — Не я.
— Тогда кто?..
Его лицо стало жестче.
— Тот, кто хотел, чтобы ты не проснулась.
В палате стало так тихо, что Мила слышала собственное дыхание.
И вдруг она поняла, что именно это пугает ее сильнее всего. Не сам вампир. Не его странные слова. А мысль о том, что все это — правда. Что в мире действительно есть кто-то вроде него. И, возможно, не только он один.
Он сделал еще один шаг ближе.
— У нас мало времени, — сказал он. — Ты должна решить прямо сейчас: доверишься мне или нет.
Мила смотрела на него и понимала, что выбора у нее почти нет. Врачи не помогли. Родные были в отчаянии. Она теряла голос, силы, способность ходить. Что-то внутри нее медленно умирало.
А перед ней стояло существо, которого она должна была бы бояться больше всего на свете.
И именно оно предлагало ей жизнь.