26 глава
― Привет, Ханна, ― запыхаясь, выговаривает каждую букву мужчина и смотрит на здание. ― Я думал, ты еще учишься.
― У меня практика, ― отрезала я, не желая вдаваться в подробности, которые явно не нужны ему. ― Я задал вопрос, что ты здесь делаешь? Разве мы не обусловились тем, что ты больше не появишься в нашей жизни? Я не хочу подводить свою маму и тем более расшатывать ей нервы.
― Понимаю, мое появление ни для кого радужно, но я хочу объясниться. Сначала мне хотелось поговорить с тобой.
Я сделала такое удивленное лицо, будто не ожидала всемирного благородства со стороны мужчины.
― Мне вот, например, с тобой не хочется разговаривать.
― Упрямая, как я, ― фыркнул Джозеф, осматривая мой внешний вид, и я заприметила беспокойство в его глазах. ― Ты замерзла?
― Что ты хотел?! ― раздраженно спросила, игнорируя его заботу по отношению ко мне. ― Если ты не объяснишься мне за одну минуту, то я свободно развернусь и уйду.
― Вечно вы, женщины, создаете условия.
― Время пошло!
― Хорошо, ― устало согласился он, хотя видно было по мимике лица, как ему не нравится, когда ставят его в неловкое положение. ― Но давай поговорим уединенно.
― Мне и здесь удобно...
На самом деле нет. Стоя уже минуту рядом с мужчиной, ветер еще сильнее поднялся, подгоняя пронизывающую погоду до дрожжи в костях. Настроение погоды сегодня не радует. Но я не желаю от него никакого попечения и тем более быть с ним один на один. Пока мы здесь среди многолюдности, это успокаивает и делает меня защищенной. Мало ли что он может устроить. Я его не знаю. И не хочу узнавать.
― Ханна, я же вижу, что ты начинаешь замерзать. Погода портится, лучше будет, если мы окажемся в каком-нибудь кафе и без препирательств поговорим. Я долго задерживать тебя не стану. Прошу тебя.
― Я не...
К нам подъезжает черный лакированный, видимо, недавно купленный Rolls Royce. Со стороны водительского места выходит молодой парень лет так тридцати, поджарый и очень смуглый, словно перебрал с кремом для автозагара, подбегает к стороне пассажирских мест, открывая перед нами дверцу авто. Брови произвольно сводятся на переносице. Смотрю на своего отца, показывающий всем своим видом, что отказ ― для него не свойственен.
Отмечаю мысленно галочкой: мой отец прирожденный лидер с тончайшим честолюбием.
Дергаю ногой, находясь на распутье выбора ― принять или же послать его к чертям, ― и, не найдя лучшего притязания, чтобы отказаться, соглашаюсь с ним поговорить где-то в другом месте. Мама меня убьет, сначала наорет, потом убьет, затем в лесу закопает.
Принимаю лестный жест со стороны парня, слабо и одновременно благодарно улыбаюсь ему и сажусь в чертову дорогую машину, где в нос сразу же врывается свежесть от кожи и дорогих обделок великолепия и стандарта репутации моего биологического отца. Меня сразу же начинает воротить от всей этой безвкусицы, за которую следует принимать, как роскошь. Я не привыкла жить по материальным ценностям и считаю, что таким образом они только физически выглядят рационально, духовно ― полная гниль.
В глубине салона примечаю холодильник, из которого сразу же, стоило сесть в машину и немного ослабить узел галстука, потянулся мужчина, отыскав там бурбон. В такие часы пить алкоголь ― понятен ценз только для богатых.
Краем глаза слежу за каждым движением его огромных рук, стараюсь выявить хоть какой-нибудь подвох в этой нарочито деловом расположении к будущему разговору. Не может вести себя человек спокойно, когда спустя столько лет встретил свою кровную дочь, о существовании которой он не подозревал. Я сама не на своем месте, горло сдавливает спазм волнения, руки то и дело за что-то цепляются, лишь бы принять факт того, что это все реальность. Что я ― его дочь.
Автомобиль трогается с места сразу же, как только водитель занимает свое место, и мы мчимся по улицам Нью-Йорка; моя безучастность в рассмотрении картин за окнами Роялса привлекает внимание Джозефа, но он ничего не говорит. И хорошо. Лучше ехать в тишине, чем подвергаться насилию что-то вроде «отцовского внимания».
Уже в ресторане «Алая Роза» нас проводят в самую дальнюю часть зала, где меньше всего имеется народу и лишних ушей. Администратор заведения удаляется, а на смену ей подходит молодая, возможно, только что заступившая на должность официантка, так как по ее вялым и нелепым движениям, пока она раздавала меню, выдает с головой.
Оглядев содержимое меню, ужасаюсь расценкам и наличию малознакомых мне блюд, и заказываю знакомую по изображению салат с соком. Мужчина напротив меня заказывает бивштекс с картошкой фри, кабачки, какой-то соус и виски. Не удерживаюсь и закатываю глаза. Боже правый, я забыла, как же легко можно бросаться деньгами.
Официантка оставляет нас одних.
― Я заметил, как ты закатила глаза. И принимаю это как знак твоего критического отношения к положению таких вещей.
― Какой ты догадливый, ― язвлю я, отвернувшись и не желая сталкиваться с его порицательностью. ― Меня мало волнует, что думает обо мне человек, который для меня является никем.
Мужчина поджимает губы, выстраивая их в одну линию.
Я специально давлю на больное. Мне не хочется знать никаких душераздирающих подробностей того, как ему пришлось справляться с событием, случившимся не так давно.
― Ханна, ― прямолинейно начинает он и складывает перед собой руки, согнув в локтях. ― Я понимаю твои чувства, понимаю, в каком свете ты меня выставляешь, но больше всего я хочу быть честен со своими близкими людьми. Пойми, у меня есть сыновья, и я делаю все возможное, чтобы они могли доверять, могли положиться на меня. Мне не нравится мысль о том, что нам с тобой, как отец и дочка, придется враждовать, ведь ты для меня многое значишь, как и твоя мама.
― Ха, ты думаешь, я стану в это верить? Я ни капельки не поведусь, ― наклоняюсь вперед и прямо сквозь плотно сжатые зубы цежу, ― моя мама тоже не станет бросаться тебе на шею после всего дерьма, которое случилось с ней. Ты бросил нас...
― Я не знал ничего о положении Марты! ― с громким оправданием гавкнул он и тут же откашлялся, заприметив, как голос его повысился. ― Я хотел...хотел для нее лучшего, чем вечное препирательство со стороны моих родителей. Они могли ее сломать! Понимаешь, Ханна, желая кому-то счастья, ты должен сам это счастье отпустить. Марта была моей любовью: подростковой и надолго отпечатавшаяся на моем сердце, что до сих пор не могу ее забыть.
― Ты послушался свою мать... ― стиснула челюсть, понимая, что с моих уст это звучит немного небрежно и неуважительно, ― бабушку...мою бабушку. Ты не объяснился перед мамой, оставил ее и не вспоминал до мгновения ока, когда выяснилось, что у тебя есть дочь...
Я прервалась. Молодая девушка подошла к нашему столику, с подноса сняла и расставила перед нами еду. Затем с натянутой улыбкой, но такими грустными глазами, пожелала приятного аппетита и удалилась.
Осмотрела содержимое своего заказа и скривилась. Аппетит как рукой сняло. Вся тревожная обстановка выбивает весь дух, ворошит побитые рубцы и кремирует, не давая возможности жить. Меня колышет от ужасных ощущений, вызванных присутствием отца.
― Я тебя не знаю. Все, о чем я узнала за эти дни ― это то, что ты жив и у тебя есть своя семья. Ты...
― Милая, ― прерывает он, как только замечает, как трудно дается дальше говорить, ― я не хочу давить ни на тебя, ни на твою маму. И поверь, меньше всего хочу делать вам больно. Я был молод, мне всего было двадцать лет; время буйных и порой идиотских мечтаний, желаний и подвигов. Я не руководствовался сердцем или же разумом, мною движела одна мысль, ― чтоб от меня все отвалили, ― усмехается Джозеф, тянет руку к моей и накрывает ее, а я в ответ ничего не говорю. Не отстраняюсь. Тепло его большой ладони по-особенному успокаивает, словно что-то воссоединилось спустя долгие годы.
Глубокие морщинки на уголках глаз выдают в такую секунду его возраст, радужка глаз наполняется синим отливом доброты, и мои былые сомнения отступают.
― Я просто хотел веселиться, получать от жизни все, что только возможно в молодости. Кайф ― единственный источник моего веселья, принимая от тусовок, наркотиков и алкоголя, да еще интрижки с разными девушками. Потом я встретил твою маму. И все изменилось. Я захотел стать кем-то другим, таким слюнявым придурком, романтиком и остервенелым ухажером, бегающий за ней по пятам. Наш роман был очень страстным, долгим и самым значимым за период того времени, когда родители просили меня поумнеть и найти достойную кандидатку на роль моей жены. Многие твердили нам, что мы подсели друг на друга, как на героин. Проводили каждые дни, не разлучаясь. А родителям это не нравилось. Я долго убеждал их в своей любви к Марте, они не верили, считали, мол, дурак, ничего не знает...
― Что тогда случилось?
Я и не заметила, как прислушалась к его рассказу и внимала себя, как будто проживаю их жизнь. Меня долгое время интересовала причина их разрыва, и вот...Джозеф откровенно, без лжи и фальши говорит мне об этом. В его голосе столько боли, ненависти к себе, привязанности и любви к маме, больше всего ― сообразительности. Ему противно вспоминать те годы.
― Они поставили условие ― либо обеспеченная жизнь с девушкой, имеющая достоянное положение в обществе, с которой возможен брак и наследники, либо она и больше ничего.
Хмыкнула. Таков поворот событий меня ни сколько не смущает. Я многое насмотрела в сериалах, многое услышала в рамках школы или университета, поэтому могла наугад нарисовать холст.
― И ты согласился на первое, ― отвечаю за него, выдергивая руку и облокачиваясь об спинку дивана. ― Как предсказуемо. Все ведутся на деньги, богатство; любовь становится объектом презрения. Тогда что ты хочешь от нас сейчас?
― Не делай из меня козла отпущения, ― хмурится мужчина. Ему не понравился резкая смена тона. ― Я не давлю на тебя и не прошу того, чтобы ты умоляла маму меня простить. Лучше нам начать искать контакт...
― Что ты имеешь в виду?
― Ничего противоестественного, поверь.
Джозеф делает паузу, уделяя внимание еде, к которой я так и не смогла притронуться. Гляжу на нее вновь, отодвигаю порцию, убеждаясь, что ничего не смогу запихнуть в себя, и выпиваю до половины сок.
― Для того чтобы установить нам контакт, ты можешь приехать ко мне на ужин в эту пятницу...
― Ни за что! ― чуть не подавившись от недовольства, пока пила напиток, изрекаю. ― Я не буду находиться в ТВОЕМ доме, есть из ТВОЕЙ посуды и знакомиться с ТВОЕЙ родней. Только через мой труп.
― Ты раньше времени не отказывайся, Ханна, ― предупреждает отец и воздухе крутит концом вилки. ― Предлагаю тебе сначала обдумать. К тому же твои братья очень хотят с тобой познакомиться.
Вздрагиваю. Братья? Для меня это слово схоже как с резьбой по дереву, вытачивая фигурки несуществующих людей.
― Что ж... ― Ничего умного в голову не приходит. ― Я подумаю, но не обещаю согласия.
― Главное ― ты подумаешь. Это уже есть хороший знак.
― Не думаю, ― бурчу себе под нос и осматриваю зал, лишь бы не сталкиваться взглядом с ним. Рядом с ним я сижу точно на бомбе, ибо могу то ли быть мирной, то ли быть как на иголках.
Отец в полной тишине доедает весь свой обед, просит счет и, стоило мне потянуться за своим кошельком, тут же меня останавливает:
― Я заплачу за нас. Не переживай.
― Мне не нужны твои деньги!
― Ханна, ― остерегающе отрезает, намекая на то, что для него мои выражения равно осколку на сердце и тому, что при лишних свидетелях не станет препираться со мной. Для него, видите ли, не гуманно.
Ничего не отвечаю и позволяю заплатить за меня.
На улице я снова начинаю с ним спорить, только уже по поводу того, как я буду добираться до дома. Неумолимо стучу зубами, оправдываясь, что и сама в состоянии вернуться домой и маловажно обстоятельство, ― добираться придется с долгими пересадками. Но мужчина оказывается напористым. Пф, кого-то это напоминает.
Обратно едем мы в таком же глубоком молчании. Отец поглядывает в планшет, который до этого был вставлен в специально отведенный отсек и проглядывает какие-то документы, я же мысленно нахожусь совсем далеко отсюда. Как буду объясняться с мамой. Как мне поступить, принять или отвергнуть приглашение. Как рассказать девочкам о Лондоне. Как я скучаю по Эрику и очень сильно хочу оказаться рядом с ним, вот только что-то останавливает. Даже слова Зары не удовлетворяют мою забродившую фантазию.
Не замечаю, насколько быстро мы доехали до моего района. Обрадовавшись, что больше не придется делить общество с моим отцом и его «интересными» молчаниями, воодушевляюсь преддверием, наконец, слинять отсюда. Машина останавливается и, не теряя ни секунды, открываю дверь.
― Увидимся, Ханна. Я жду твоего ответа, ― напоследок бросает он до тех пор, пока не закрыла за собой дверь.
― И он точно не будет положительным, ― бросаю через плечо, ступаю ногами на асфальт, погружаясь временно в холод, потом наклоняюсь: ― Пока, папа.
Захлопываю дверцу машины достаточно громко и следую к своему подъезду. Я впервые его назвала папой. О, мой бог. И знаете, на языке это обращение звучит очень объято, окутывая меня полноценностью некого чувства, которого пробую только сейчас на вкус. Мне становится понятно, чего не хватало все эти годы. Остается одна проблема: я могу это потерять, если сама допущу холодность по отношению к отцу, если мама не сможет его простить, если...это все настоящая постанова ради какого-то дурацкого отцовского долга.