Безумный Андреас
Целый месяц провел Борода Каро в горах. Ночевал в пещерах Какавадзора и Диана, в Амберде, прятался в стогах. А однажды нашел в горах чью-то забытую косу и с косой за плечами поскакал в Гегамские горы. Хотел выяснить, как лучше ехать в Мегри, а оттуда в Джульфу.
Он объехал Апаран, спустился в Егвард и по Арзаканскому ущелью поднялся в Техенисские горы. В горах он выбирал самые труднодоступные тропы, чтобы ни одна живая душа не углядела его. За селом Мзкраванк была седлообразная гора. Встал Борода на этой горе и поглядел в сторону Гегамских гор.
Путь был неблизкий.
— Слезай с коня, Андраник-паша, — послышался властный окрик за спиной, и какой-то мужчина в облезлой бараньей шапке — уши под шапкой красным платком перевязаны — вырос вдруг перед Бородой Каро. В руках он держал серп.
Всадник улыбнулся.
— Это кто же Андраник-паша?
— Отвечай лучше, куда это ты собрался?
— В Ахмаханские горы, на жатву, — ответил Каро.
— Андраник-паша все поля уже убрал. Слезай с коня, это конь паши.
— Ты, наверное, его конюхом был. Как звали коня Андраника?
— Огненный. Отдай мне свою косу или слазь с коня паши.
— Да на что тебе коса?
— Отдам Серобу-паше, а ты пойди поймай ежа на Немрут-горе.
— Немрут-гора далеко, я в Ахмаханские горы путь держу.
— Недалеко. Андраник-паша дал десять дней сроку османцам. А ты не Борода Каро?
— Он самый. Что тебе?
—Ты Андраника-пашу не знаешь разве?
Борода Каро соскочил на землю. Он с первого же взгляда понял, что перед ним сумасшедший.
— Андреас! — воскликнул он и обнял гайдука, потерявшего разум.
— Отдай, отдай мне косу, завтра в поле пойдем, косить станем!
— Ты где живешь, Андреас?
— Андраник-паша сидит у меня дома с Серобом-пашой, беседуют. Ровно десять дней сроку дал, а османец сказал: «Мне за десять дней не увязать все вещи». Я вчера попросил пашу: дай, говорю, им еще два дня, пусть берут свои вещи, шут с ними.
— А паша что на это ответил?
— Не согласился, десять дней, говорит, мой срок, и все тут.
Молния Андреас участвовал в штурме Талинской крепости, был ранен в Сардарапатской битве, а потом привязали его к седлу, и Андреас отправился искать Андраника-пашу. Лошадь доставила раненого Андреаса в Техенисские горы, и Андреас остался в Цахкадзоре, так и не догнав войско Андраника. И оттого что он не выполнил свой долг гайдука и не смог догнать отряд, от всех этих переживаний у Андреаса помутился разум, стали звать его с тех пор «безумный Андреас». Безумие выражалось самым неожиданным образом — он мог без причины разразиться громким смехом, мог сказать что-то вполне разумное и вдруг понести совершенную околесицу, мог перейти от шепота к крику, он путал вчерашний день с сегодняшним, говорил об умерших как о живых, мешал прошлое с настоящим. Вид у него был по-прежнему дикий, но вызывал уже не страх, а жалость. Незнакомые путники, встретившись с Андреасом на дороге, могли принять его за вставшего на задние лапы медведя. Он по-прежнему, когда пил воду, окунал все лицо в родник, и концы усов плавали на поверхности воды. Потом садился на какой-нибудь камень обсохнуть и долго грелся на солнце.
Летом Молния Андреас брал серп и шел в Техенисские горы, но чаще всего его можно было видеть на улицах Цахкадзора распевающим песни о храбром полководце. Стоило кому-нибудь произнести при нем слово «опоздал» — Андреас, встрепенувшись, тут же откликался: «Да разве ж я виноват, что опоздал, привязали к седлу, сказали: догоняй». Потом сокрушенно повторял шепотом: «Опоздал, опоздал, опоздал» — и бил себя по голове кулаком.
Он был всегда в одной и той же старой бараньей шапке, уши красным платком перевязаны, и громадная суковатая палка в руках. Горе тому, кто при Андреасе помянет недобрым словом Андраника, — тут же схлопочет палкой по башке, а сам Андреас после этого забьется в угол закусочной «Кечарис» и зальется горькими слезами за стаканом водки. До позднего вечера сидел тут, мешая горечь и возмущение, песню и слезы. Потом шел домой, громко споря с самим собой и каждому встречному объявлял как величайшую новость: дескать, «османец вещи связывает в узлы!»
В Цахкадзоре рассказывали, что у Андреаса в шапке спрятан приказ кавказского наместника о взятии Багеша. Это была та самая телеграмма, которую Андраник, разгневавшись, бросил на снег в Рахве-Дуране. Бумагу эту Андреас действительно имел, и первым, кто увидел этот исторический документ, был председатель райисполкома Цахкадзора, к которому Андреас — спасибо, добрые люди надоумили — обратился с просьбой выхлопотать пенсию.
— А что Сероб-паша сказал? — не унимался Борода Каро.
— Сероб-паша сказал: «Андреас, найди мне косу откуда-нибудь, завтра косить пойдем».
— Куда?
— На ту гору, где Грушевый родник.
— В вашем селе колхоз есть, Андреас?
— Есть. Андраник-паша председатель. А Сероб-паша в райисполкоме сидит. Пойди накоси в Битлисских горах травы для их коней. Пойди в Рахве-Дуран... «Эх, птичка-невеличка, дом свой разорила и мой не спасла».
— Я в Ахмахан иду, Андреас. И так уже опоздал.
— Опоздал! Опоздал! Опоздал! — крикнул Андреас и стал бить себя кулаком по голове. — А я виноват? Не виноват я, привязали к седлу, езжай, сказали, а конь привез меня в Егвард. В Егвард привез конь, а из Егварда в Кечарис, не поспел Андреас в Лори. Дай мне коня, пойду догоню Андраника-пашу.
— Иди домой, Андреас, — сказал Борода Каро, — успокойся.
— Не будет мне покоя, пока не догоню я войско своего паши, — сказал Аадреас, снова ударил себя по голове и с серпом и пучком травы под мышкой пошел по дороге, напевая:
Город Битлис горный, Андранику нет письма...
— Андреас! — окликнул его Борода.
Но тот был уже далеко; громко смеясь, шел к Цахкадзору.
Вдруг он остановился.
— Эй, Борода, ребятам от меня привет снеси, особенно Сейдо Погосу, что на Свекольном Носу сидел.
Какая-то девушка, завидев Андреаса, с криком метнулась домой.
— Матушка, сумасшедший Андреас...
Мать вышла на порог:
— Здравствуй, Андреас.
— Здравствуй и ты, Тирун.
— И для чего, скажи на милость, паша твой ушел из Армении, через это ты таким юродивым стал...
— От горя ушел, Тирун, от горя большого. Когда Андраник увидел, что обманут со всех сторон, и свои не поняли и чужие, рассердился, сел на своего Аслана, погнал коня в Грузию, к Гегечкори, а потом пришел на берег Черного моря и крикнул: «Где ты, Европа, я пришел!»
— А сейчас он где?
— В колхозной конторе.
— Ох, да зеленое миро свидетель, этот человек и впрямь не в себе.
— Сестрица Тирун!
— Чего тебе, Андреас?
— Испеки несколько штук гаты, завтра в Бжни пойду.
— Что тебе в Бжни делать, что ты там потерял?
— Вдова одна там есть, приведу в свой дом.
— Ты свадьбу играть будешь, а мне гату печь велишь? У тебя в Ереване дочери живут, пускай они и пекут. А что за женщина?
— Такая же, как ты, красивая, румяная. Грудь ровно Рахве-Дуран в июне, спина что твой Хлатский мост. Куснуть бы тебя в щеку, Тирун, эх!
— Девка, ты в дом иди, а я посмотрю, что этот чокнутый говорит, — сказала цахкадзорская женщина, прикрывая дверь в комнату.
— Чьи, говоришь, щеки куснуть хочешь?
— Твои щеки, Тирун, твои красные щечки. Конь Андраника однажды в Рахве-Дуране в руку меня укусил. Двое удил, а все же куснул, стервец! «Птичка-невеличка, птичка-красноножка, дом свой разорила и мой заодно».
Каро и сам не понял, как доехал до Гегамских гор. Перед глазами все время стоял безумный Андреас.
Мегри и Джульфа показались ему сильно отдаленными друг от друга. Каро погнал коня к Верхнему Геташену в Мартунинском районе. Там был похоронен гайдук из мушской деревни Ахчна — Ахчна Ваан. Его убили в овраге Джхни. Каро с Чоло привязали тело убитого к седлу и привезли, похоронили товарища во дворе церкви.
Жена Ахчна Ваана, Хатун, вскоре вышла замуж за одного из его солдат. В 1930-м новый муж ее по имени Петрос продал двух коров и перебрался с семьей в Верхний Геташен. Там он первым делом поставил памятник на могиле Ахчна Ваана.
Борода въехал на погост, обнажил голову перед могилой и молчанием почтил память храброго воина Сасунского полка.
На следующий день его конь снова был на Арагаце.