ЗОВ ПАХАРЕЙ

Была летняя ночь.
На краю села Ахагчи на кровле своего домишка спал Борода Каро. В феврале 1921 года он вошел в Эчмиадзин с частями Красной Армии, а в апреле того же года вместе с Чоло бежал в Персию. Из города Хамадан — через Багдад — они перешли в Алеппо, а уж оттуда в Грецию.
В 1924 году Советская Армения даровала прощение всем беглым фидаи, и Чоло с Каро, вернувшись из Греции, занялись мирным земледельческим трудом.
Каро был избран членом правления сельсовета. В селе правили бывшие батраки. Создавался союз бедняков и середняков, направленный против кулачества. Бывшие фидаи считались неблагонадежными, и отношение к ним было соответствующее.
Через три года по возвращении из Греции Чоло арестовали. Борода Каро забеспокоился.
Однажды в Ахагчи явился милиционер и спрашивает, где, мол, Каро. Марта, жена Каро, сказала, что Каро отнес зерно на мельницу в Воскетас.
Милиционер поспешил в Воскетас. По дороге ему встретился человек в запачканной мукой одежде. Это бьл Каро. Милиционер спросил его:
— На мельнице большая очередь?
— Порядочная, — ответил Каро.
— Борода там был?
— Да, своей очереди дожидался, — сказал Борода Каро и, придя домой, избил жену, зачем-де она говорит всякому, кто ни спросит, где ее муж.
И хотя Каро был членом сельсовета, он уже догадывался, что ему не доверяют, и раздобыл на всякий случай оружие. Вот и сейчас он спал, положив возле себя винтовку. Днем он прятал ее в амбаре или в тоныре. Этот старый фидаи был до крайности мнителен и предусмотрителен. Не доверял никому, даже жене. От сегда спал один на кровле и при оружии. Под голову частенько клал булыжник, чтобы не забыться глубоким соном.
Кроме оружия Каро купил себе хорошего скакуна и назвал его Сосе. Он приучил коня днем пастись на лугу, а ночью стоять наготове за домом. Конь был обучен по знаку Каро мчаться галопом в любом направлении.
Что нужно пахарю — родимая земля и маленький мирный уголок на этой земле. Этот мирный клочок земли был тут. И Каро построил добротный дом в горном селении. Перед домом возвышалась гора Артени, а над горой каждую ночь всходила луна.
Прекрасный косарь был Каро, на поле он выходил всегда до рассвета. Чуть ниже среднего роста, рыжеватый, широкоплечий, с густыми, лихо закрученными усами. Подвижный и в то же время степенный, Каро производил впечатление человека внушительного. Куска хлеба спокойно не съел в жизни этот человек, все на ходу.
Всего только несколько лет как он перевел дух и почувствовал себя мирным тружеником в этом горном селении. Но не суждена ему была, видно, спокойная жизнь на этом свете. В селе стали поговаривать, что у «члена сельсовета Бороды Каро частнособственнические наклонности».
Мирный пахарь и гордый фидаи уживались в этом сасунце. То один брал верх, то другой.
Из местных газет и от разных прохожих Каро узнал, что за Араратом поднялось новое курдское движение, а во главе его встал армянин-фидаи но имени Шейх Зилан. Поговаривали, что у фидаи этого есть еще и другое имя — Бриндар. Еще рассказывали, что во время большого вооруженного восстания погибли два старых гайдука — курд Хасано и айсор Абдело. Если все это правда, почему бы не пойти и не присоединиться к ребятам? Пусть даже ценой собственной жизни. Ведь призвание гайдука — драться и умереть за свободу.
Как-то он пришел и хотел было наточить к завтрашнему дню косу, но, усталый, забылся сном.
Ночь только вошла в свои владения.
Чей-то незнакомый голос коснулся слуха Каро. Проснулся, огляделся — никого не было. Гора Артени стояла на своем месте, а в овражке с шумом бежал горный ручей. За домом стояла стремянка, Каро посмотрел — конъ стоял возле стремянки, ничего подозрительного, ни души. Каро выкурил папиросу и стал точить косу.
Чуть погодя послышались глухие шаги. Ему показалось — внизу стукнула дверь.
— Кто там? — крикнул Каро сверху.
Он сидел на кровле на пестром лоскутном одеяле с косой в руках. Снова огляделся. Луна несла свой пост. Пребывала в покое гора Артени. Дома стояли на своих местах, все было как всегда. Вон дом его брата Огана, а вон крыша Мосе Имо. От стога Тер-Каджа Адама упала тень на сарай Каро.
И снова кто-то толкнулся в дверь.
— Кто там? — повторил Каро, свешиваясь с кровли.
Перед домом стояла женщина.
— Ишхандзорская, ты это?
— Я, Каро. Вышла по нужде, а дверь за мной захлопнулась.
— Толкни сильнее.
— Толкаю, не открывается. Щеколда спустилась.
Борода Каро, свесившись с кровли, смотрел на жену. Что осталось от той огонь-девушки? Неужто это та горская девушка, которую умчал он на коне с летнего кочевья на Кепин-горе?
Собственная дверь захлопнулась перед ними. Кто мог закрыть ее в эту ясную лунную ночь, среди этого чарующего покоя?
И тяжкая печаль опустилась на душу, потому что показалось им, что дверь эта затворилась перед ними навсегда.
Борода Каро оделся, спустился с кровли, отпер жене дверь и ушел в поле. До позднего вечера косил Борода. До самой ночи. Усталый вернулся с поля, повесил на место косу и вошел в дом. Скинул рубаху, жарко было. Жена пошла принести поесть, но тут же вернулась с пустыми руками.
В овражке показались какие-то незнакомые люди. Семь человек шли прямо к его дому.
— За тобой пришли, — встревоженно сказала Марта.
Борода выглянул в узенькое оконце и метнулся к тоныpy. Хотел что-то оттуда взять, но раздумал, только уздечку в сенях взял и быстро вышел из дому.
Они перехватили его у порога.
Марта шепнула вдогонку: «Пойди поздоровайся, если ответят и за руку поздороваются, ничего, значит, по делу пришли, а ежели не ответят, тогда все».
Каро поздоровался. Никто не ответил ему.
Лошадь стояла возле стены. Подошла Марта и тихонечко взмахнула платком перед мордой лошади. Лошадь пошла к роднику.
И Каро к роднику направился.
— У нас к тебе дело есть, куда ты? — окликнул его главный.
— Приведу коня, тогда и поговорим... с превеликим удовольствием, — ответил Каро.
Видят, что он в одном исподнем и без оружия, ничего, подумали, не будем поднимать шум, пусть пойдет, никуда не денется. Борода пошел к роднику. Лошадь, узнав шаги хозяина, запрядала ушами. Только Каро продел уздечку, видит — идут эти семеро к роднику.
— Ах, вы за мной, значит, по пятам, — прошептал Каро и незаметно погладил лошадь по морде. А лошадка-то обученная была — как кинется в сторону.
— Кур-кур-кур! — крикнул сасунец и побежал за кoнем.
Конъ взметнулся на каменистый холм и устремился к ущелью Хотноца.
Дорога из этого ущелья вела прямо на Арагац. Чтобы сбить со следа представителей, Каро забежал в чей-то дом и выбежал с другой стороны — побежал догонять своего коня. Сосе поджидал хозяина возле большого утеса Хотноца. Мигом взлетел на коня Каро. Пока эти семеро опомнились и соображали, как быть. Борода Каро был уже далеко.
Много коней за свою жизнь перевидал Каро, но на этот раз конь несся будто на крыльях; впрочем, Каро так лихо и ловко управлял им, что люди, видевшие это, только диву давались. Каро то ложился на коня плашмя, то под брюхо ему соскальзывал, то с одного боку лепился, то с другого. Марта, все соседи и сельчане, кто с кровли, а кто сбежав в ущелье Хотноца, напряженно следили за стремительным бегом этого неуловимого всадника, за которым в сторону родника Лорнадзор бежали семеро вооруженных людей.
— Не подходите! — послышался угрожающей голос Каро издали, и он скрылся в крутом овраге, из которого только что ушли последние лучи солнца.
— Надо же, упустили, — сказал начальник, растерянно останавливаясь.
— Пошел искать тех, кто из колхоза драпанул, — сказал один из вооруженных и с досады пальнул в воздух.
Но у Каро, конечно, и в мыслях не было присоединяться к бандитам. Он считал себя человеком высокой цели, которой вовсе не думал изменять.

Односельчане помогли

Куда направлялся этот отчаянный сасунец? Солнце близилось к закату, в горах становилось свежо. Хоть бы кто догадался одежду ему принести.
По высокому склону с шумом катился горный ручей, От него отделялся тоненький ручеек и спускался в ущелье Хотноца. Кто-нибудь, наверное, поливает свое поле под горой. «Если я перекрою воду, хозяин поля поднимется посмотреть, почему перестала течь вода, и тогда я попрошу его принести мне одежду», — рассудил про себя Каро и, спрыгнув с коня, перекрыл воду в ручейке.
Так все и получилось. Через несколько минут из ущелья показался кряжистый мужичок. Он быстро поднимался в гору с лопатой наперевес и кричал:
— Эй! Кто это там воду перекрыл?
Каро узнал его. Это был поливальщик Фадэ. Фадэ тоже обосновался в селе Ахагчи и по своему обыкновению поливал свое поле ночью. От Хтана до Гориса, от Гориса до Арагаца дошел Фадэ с лопатой на плече. Многое изменялось в мире за это время, но три вещи остались неизменными: черная аба Фадэ, его закатанные до колен штаны и лопата.
И снова Фадэ возился с полем и ручьем. Снова спал в поле под открытым кебом, набросив на себя старый палас, вместо матраца — кусок войлока — все имущество его, принесенное со старой родины. Только глубокой осенью, когда выпадал снег, он забирал в охапку эту свою постель и шел домой.
— Это какой же такой наглец перекрыл мне воду? — Дойдя до основного ручья, Фадэ со злостью плюнул себе на ладони и воткнул лопату в горловину ручья.
— Я это сделал, дядюшка Фадэ, не ругайся, — сказал Борода и, рассказав про все, что с ним случилось, попросил старика пойти в село и примести ему одежду и оружие.
И содрогнулся старый солдат, увидев Бороду в таком положении.
— Где маузер твой? — спросил Фадэ.
— Ишхандзорская знает место, — сказал Каро.
Фадэ набросил свою абу на плечи односельчанина с лопатой наперевес поспешил в село.
Маузер был спрятан в тоныре. Взял Фадэ маузер Бороды, взял его одежду и пошел обратно.
Каро подхватил узел и погнал коня. По дороге что-то припомнил. Вернулся, отдал старому поливальщику его абу.
— Аба твоя, — сказал и снова стегнул коня.
Фадэ вернулся к своему ручью. Каро остался в горах один.
Погнал гайдук своего коня и остановился возле какого-то утеса, чтобы одеться. Развязал узел, смотрит Марта — оружие и рубаху положила, а про штаны забыла.
— Эй-вах, — присвистнул Борода Каро, — еще ночь не настала, а жена моя уже растерялась от дум.
Надел рубашку и вскочил, полуодетый, на коня. И вдруг видит — с верхней горы два запоздалых путника спускаются, мужчина и женщина.
Мужчина был Мосе Имо, знаменитый сасунец, а женщина — его дочь Виктория, та самая, в Лондоне родившаяся.
Османцы, когда грабили Сасун, прихватили и легендарную люльку, подаренную Мосе Имо английским королем. А Имо стал солдатом, служил в частях полковника Силикова и полковника Самарцяна и отличился как храбрый и отважный воин, потом с женой и дочкой последовал за армией Андраника в толпе беженцев, до Гориса дошел. А после установления Советской власти в Армении поселился на постоянное жительство в селе Ахагчи Талинского района.
И хотя много воды утекло с тех пор, но Мосе Имо не забывал свое историческое путешествие в страну инглизов и ту люльку, которую подарили ему в Лондоне король с королевой английские. Даже дети в селе Ахагчи знали про легендарную люльку, и когда Мосе Имо проходил по селу, показывали на него пальцем и говорили: «Дядя Люлька идет».
Мосе Имо, впрочем, славился еще и тем, что видел огненных коней Андока. В талинских селах рассказывали о том, как Мосе Имо коснулся рукой огненного коня, а потом той же рукой погладил скакуна Шапинанда, и конь Шапинанда обрел бессмертие. Тот самый конь, которого подарил Андранику старейшина айсоров в долине Семи Ложек.
Вот так в селах Советской Армении передавались из уст в уста, становились легендой истории об айсоре, об огненных конях Андока, о Шапинанде и жителе Ахагчи Мосе Имо.
В селе Ахагчи огненных коней не было, и Мосе Имо испытывал свой колдовской взгляд на змеях — он мог взглядом своим заворожить любую из них. Он учил деревенских ребятишек не бояться змей и хватать их за голову ток, чтобы они не успевали ужалить. К Мосе Имо все относились с большим уважением и почтением.
Все уроженцы Сасуна носили одежду своего края. Зимой и летом, в любую погоду не расставался Мосе Имо с традиционной сасунской шапкой с черной оторочкой, спину его охватывал плотный вязаный пояс; он носил длинную лохматую абу и шерстяные домотканые штаны, а сверху еще одни, чтобы не простыть. Мосе Имо ходил так круглый год. С большим носом, густыми усами, в руке тяжелый посох. Таков был Мосе Имо.
С этим посохом и в этом наряде явился он некогда в королевский дворец. Посох, впрочем, при входе вежливо отобрали.
В тот день Мосе Имо с дочкой были в гостях у знакомых курдов на Арагаце. Отец с дочкой одновременно заметили всадника.
— Вай, да это же Борода! — воскликнула Виктория, смущенно отводя взгляд, чтобы не смотреть на раздетого мужчину.
— Борода, — подтвердил Мосе Имо.
Каро поначалу не узнал своих односельчан. Даже заподозрил, что это специально подосланные люди, и хотел уже съехать в овраг, держа наготове маузер. Потом узнал Мосе Имо и придержал коня.
— Не могу подъехать к вам, раздетый я! — крикнул Борода.
Мосе Имо подошел к нему. Каро рассказал о случившемся.
— Лучше бы я под Андоком умер, чем видеть тебя в таком состоянии, Карапет, брат мой! — вырвалось у Мосе Имо. Сасунец отдал Каро одни из своих штанов и совсем еше новые крепкие трехи, сказав, что сам идет в село и мигом там раздобудет себе обувь.
Но произошло еще нечто удивительное. На коне Бороды ни седла, ни узды не было. Конечно, Борода опытный всадник, но сколько же можно ездить этак по каменистым горным тропам! Мосе Имо взял у дочери поклажу, отвязал веревку, быстренько скрутил из нее довольно удобную уздечку и протянул ее Бороде Каро.
Каро, не слезая с коня, поел с ними хлеба.
— Мое поле стоит несжатое, Мосе, — сказал он. — Передай Огану, пусть скосит. Коса висит в сенях, — напомнил беглый сасунец. — Ну, все, пошел я, мы друг друга не видели, — сказал Борода и направил коня к безлюдным вершинам Арагаца.