Зависимый

От лица Власа

Я перестал чувствовать время.

Оно больше не шло — оно тянулось. Растягивалось, как тугая проволока, врезающаяся в грудную клетку.

Неделя?

Две?

Три?

Я не помню.

Иногда мне кажется, что я живу в этой больнице уже год. Иногда — что всё это длится всего один бесконечный день, который никак не закончится.

Белые стены стерильного коридора давно стали для меня привычнее, чем стены собственного дома. Запах антисептика въелся в лёгкие. Писк аппаратов — в голову. Я слышу его даже во сне. Если я вообще сплю.

Я стою перед её палатой.

Перед палатой Вивьен.

Рука зависает в воздухе, прежде чем нажать на ручку. Каждый раз мне страшно входить. Каждый раз я боюсь увидеть что-то новое — или, наоборот, ничего нового.

Только бы не хуже.

Я открываю дверь.

Она лежит там же.

Бледная. Неподвижная. Хрупкая. С еще не до конца зажившими ранами, шрамами и синяки, которые уже почти сошли.

Слишком хрупкая для этого мира.

Трубки, провода, монитор, который ровно отсчитывает её пульс. Я ненавижу и люблю этот звук. Он доказывает, что она жива. И одновременно напоминает, насколько она далеко от меня.

Я подхожу к кровати медленно. Спина ноет под повязками — рана всё ещё не зажила, но боль стала фоном. Я её почти не замечаю. Она ничто по сравнению с тем, что происходит внутри.

— Привет, — тихо говорю я, садясь рядом.

Я уже несколько раз здоровался с ней, но каждый раз заходя в ней, опять здороваюсь.

Её рука холодная. Я беру её в свою, аккуратно, будто она может рассыпаться.

— Сегодня… кажется, вторник. Или пятница. Я не уверен. Не помню.

Мой голос звучит хрипло. Я редко разговариваю с кем-то, кроме неё. Даже если она меня не слышит.

— Я здесь. Я никуда не ушёл. Я всегда буду с тобой.

Как будто она могла подумать иначе.

В соседней палате — Марк.

Я выхожу через несколько минут и иду туда. Шаги эхом отражаются в коридоре.

Раяна уже там.

Она сидит у его кровати, сгорбившись, её пальцы переплетены с его. Когда я захожу, она даже не оборачивается сразу.

Я вижу её плечи.

Они дрожат.

— Раяна… — тихо зову я.

Она поворачивается ко мне.

Слёзы.

Они всегда там. Иногда высохшие, оставившие солёные дорожки на щеках. Иногда — свежие.

— Он… он сегодня дёрнул пальцами, — шепчет она. — Я видела. Клянусь, Влас, я видела.

Я подхожу ближе.

Смотрю на Марка.

Неподвижен.

Только аппарат искусственной вентиляции помогает ему дышать.

Я знаю, что врачи уже говорили ей — это может быть рефлекс. Но я не могу разрушить её надежду. Свою тоже. Я хочу надеяться на то, что вот...Может именно сегодня он проснется.

И так каждый день.

— Это хорошо, — киваю я. — Это значит, что он борется.

Она резко всхлипывает.

— А если нет? А если он просто… — её голос ломается. — Если он уже не с нами?

Я чувствую, как внутри что-то обрывается.

— Он с нами, — твёрдо говорю я. — Он всегда был. И будет.

Она опускает голову и начинает тихо плакать.

Я смотрю на Марка и чувствую, как вина сжимает горло.

Он прикрыл меня.

Если бы я был быстрее.

Если бы я внимательнее следил за флангом.

Если бы…

Я подхожу ближе к его кровати.

— Ты придурок, — шепчу я так, чтобы слышал только он. — Зачем ты полез вперёд?

В памяти вспышка.

Выстрел.

Его тело, падающее на пол.

Кровь.

Слишком много крови.

Но он не сдавался. Дальше прикрывал меня.

Я должен был быть на его месте.

Врачи говорят одно и то же.

Я уже выучил их интонации.

— Состояние стабильное.

— Мы наблюдаем.

— Точных сроков нет.

— Прогноз по Вивьен… осторожный.

Осторожный.

Я ненавижу это слово.

— Что значит «осторожный»? — спрашиваю я в очередной раз, стоя напротив заведующего отделением.

Он снимает очки.

— Это значит, что травмы были тяжёлыми. Черепно-мозговая, внутренние кровоизлияния… Организм борется, но… — он делает паузу. — Нет гарантий, что она выйдет из комы.

— А Марк?

— Потеря крови была критической. Мы сделали всё возможное. Сейчас всё зависит от него.

Всё зависит от него.

От них.

Не от меня.

Я киваю.

Благодарю.

Выходя из кабинета, я сжимаю кулаки так сильно, что швы на спине тянут и жгут.

Я не успел.

Я не пришёл раньше.

Если бы я нашёл её быстрее…

Если бы не позволил ей уйти к этим чудовищам.

Она хотела любви.

Просто любви.

А я не смог её защитить. Дать той любви я которую она хотела.

Если бы не я, Марк и Вивьен не пострадали.

Наум приходит каждый день.

Он молчаливее обычного. Его лицо осунулось.

Он стоит у кровати Марка, смотрит на брата и будто не знает, что сказать.

— Он сильный, — произносит Наум глухо.

— Знаю.

— Он не сдаётся.

Я киваю.

Мы оба знаем, что это больше попытка убедить самих себя.

Грег, Герман и Тимур тоже приходят. Они приносят кофе, еду, пытаются вытянуть меня в коридор хотя бы на десять минут.

— Тебе нужно отдыхать, — говорит Герман.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, Влас, — резко отвечает Тимур.

Я смотрю на него холодно.

Он прав.

Но я не имею права быть не в порядке.

— Если бы я не допустил этого… — начинаю я.

— Прекрати, — перебивает Грег. — Это не ты их обманул Вивьен и избил её. Не ты попал в Марка.

Но именно я привёл их в эту войну.

И именно из-за меня Марк оказался там.

Я отворачиваюсь.

Они не понимают.

И я не могу объяснить.

Меня выписали два дня назад.

Врач сказал, что мне нужен покой.

Смешно.

Какой покой?

Я всё равно не ухожу отсюда надолго. Сижу до поздней ночи и иду переночевать в отеле рядом с больницей.

Но там я лишь лежу и думаю о них.

Думаю о том, как отомстить тем тварям. За Марка. За Вивьен.

Я поставил охрану у обеих палат.

Двоих у Вивьен.

Двоих у Марка.

— Никого не пускать, кроме врачей и наших, — приказал я.

Я знаю, что её родители ещё живы.

И если они попытаются…

Я не позволю.

Никогда больше.

Иногда я просто сижу у её кровати и смотрю.

Запоминаю каждый миллиметр её лица.

Синяки постепенно сходят, но я всё равно вижу их. Вижу в воображении, как её били.

Как она терпела.

Как, возможно, звала меня.

И я не пришёл.

Я опускаю голову к её руке.

— Прости меня, — шепчу я. — Прости, что не успел. Прости, что позволил тебе поверить, что они изменились. Я должен был остановить тебя. Должен был держать сильнее.

Моя грудь сжимается.

Я редко плачу.

Но здесь…

Здесь никто не видит.

Только она.

И Марк — через стену.

Я чувствую, как медленно разрушаюсь.

Но я не имею права упасть.

Пока они лежат здесь — я буду стоять.

Даже если внутри уже давно всё сломано.

***

Ночь.

Я лежал на кровати в отеле напротив больницы и смотрел в потолок.

Тёмный, безжизненный, с тонкой трещиной у люстры. Я уже выучил её изгибы. Каждую линию. Каждую тень.

Я не спал.

Я давно не спал нормально.

Тело было истощено — рана в спине тянула, иногда жгла, особенно когда я пытался повернуться. Врачи говорили, что мне нужен покой. Сон. Восстановление.

Но стоило закрыть глаза — я видел подвал.

Другой подвал.

Её лицо.

Кровь на её губах.

Марк, падающий на колени.

Выстрел.

Я резко выдохнул и перевернулся на спину. Потолок снова надо мной.

Неделя? Две?
Я уже не помню, когда последний раз чувствовал себя человеком, а не пустой оболочкой, которая просто движется от палаты к палате.

Телефон завибрировал на тумбочке.

Резко. Громко. Почти агрессивно в тишине.

Я даже не сразу понял, что происходит.

Взгляд скользнул на экран.

Герман.

Сердце на секунду сбилось.

Я сел на кровати, пальцы сами потянулись к телефону.

— Да.

На том конце не было приветствий.

Только тяжёлое дыхание и сдержанное напряжение.

— Мы нашли их.

Пауза.

Мир будто замер.

— Они у тебя на базе. В подвале.

Тишина.

И в эту секунду что-то внутри меня вспыхнуло.

Не просто злость.

Не раздражение.

Не ярость.

Это было что-то первобытное. Тёмное. Горячее. Как раскалённое железо, которое кто-то вонзил мне прямо в грудь.

— Я еду, — произнёс я спокойно.

Слишком спокойно.

Я отключил вызов и несколько секунд сидел неподвижно.

А потом встал.

Резко.

Стул отъехал в сторону, зацепив стену. Я накинул куртку, даже не застёгивая её до конца. Боль в спине вспыхнула, но я её почти не почувствовал.

Они у меня.

Роберт Липман.

София Липман.

Родители Вивьен.

Твари.

Я ещё в первый день, как очнулся, отдал приказ:
— Найдите их.

Без объяснений.

Парни и так всё понимали.

Я не собирался передавать их полиции.
Не собирался слушать оправдания.
Не собирался ждать суда.

Они прикоснулись к моему.

Они сломали её.

Они чуть не убили её.

Они сделали так, что Марк лежит под аппаратом ИВЛ.

Теперь они поплатятся.

Ночной город мелькал за лобовым стеклом.

Я вёл машину так, будто дорога принадлежала мне одному.

Красный свет? Мне плевать.

Повороты? На пределе.

Спидометр давно перевалил за допустимое.

Ветер бил в окна, двигатель ревел, как зверь.

Я чувствовал, как во мне кипит злость. Она поднималась от груди к горлу, к вискам. Давила на череп изнутри.

Я сжимал руль так сильно, что побелели костяшки.

Перед глазами вспыхивали образы.

Вивьен смеётся, запрокинув голову.
Её волосы разлетаются на ветру.
Она смотрит на меня так, будто я — её мир.

Марк хлопает меня по плечу.
— Ты слишком серьёзен, брат.

Раяна, смеющаяся вместе с ними.

И теперь…

Вивьен — бледная, неподвижная, с трубкой во рту.

Марк — без сознания, его грудь поднимается только благодаря машине.

Они зависимы от проводов.

От врачей.

От аппаратов.

От удачи.

А те, кто это сделал, дышат.

Пока.

— Убью... — прошептал я сквозь зубы.

Моя челюсть была напряжена до боли. В зеркале заднего вида я увидел своё лицо.

Я выглядел… не человеком.

Глаза тёмные. Холодные. Без капли сомнений.

На лице — застывшая ярость.

Я не моргал почти.

Если бы кто-то сейчас встретился со мной взглядом — он бы понял, что сегодня кто-то умрёт.

База встретила меня тишиной.

Тяжёлые металлические ворота открылись медленно. Фары выхватили бетонную площадку.

Я вышел из машины, даже не заглушив двигатель сразу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие.

Грег стоял у входа.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Только кивнул.

Он видел моё лицо.

И понял — говорить сейчас не стоит.

Я прошёл мимо него внутрь.

Шаги отдавались гулким эхом по коридору.

Каждый шаг — как удар.

Я спускался по лестнице в подвал.

Туда, где стены знали крики.

Где воздух всегда был тяжёлым.

Сырым.

Пропитанным страхом.

С каждой ступенью во мне поднималось что-то тёмное.

Перед глазами снова — Вивьен.

Её улыбка.

Её смех

Как она дразнилась и убегала от меня

Как обнимала меня, уткнувшись носом в грудь.

И потом — подвал её родителей.

Синяки на её теле.

Раны

Её глаза, которые были закрыты, когда я взял её на руки.

Марк, истекающий кровью.

— Влас… — его голос тогда был едва слышен. — Беги, Я прикрою…

Ничего не нормально.

И никогда уже не будет.

***

Я дошёл до двери.

Остановился на секунду.

Вдох.

Выдох.

Открыл.

Запах ударил сразу.

Сырость.

Металл.

И слабый, едва уловимый запах старой крови.

Парни были внутри.

Герман стоял у стены.
Тимур — чуть в стороне.
Грег — ближе к центру.

Наума не было. Он был с родителями, которым сейчас не легче, после случая с их сыном.

Они молчали.

В центре комнаты.

Под тусклой лампой.

Два стула.

К ним были привязаны они.

Роберт Липман.

София Липман.

Повязки на глазах.

Рты заклеены.

Руки связаны за спиной.

Они дышали тяжело.

Я слышал это.

Я сделал шаг вперёд.

Медленно.

Очень медленно.

Каждый звук их дыхания отдавался в моих ушах.

Вот они.

Люди, которые называли себя её родителями.

Которые должны были защищать.

Любить.

Беречь.

А вместо этого — использовали.

Предали.

Сломали.

Я остановился прямо перед ними.

Они, вероятно, почувствовали моё присутствие.

София чуть дёрнулась.

Роберт напрягся.

Я смотрел на них.

И внутри было только одно чувство.

Никакой жалости. Никаких сомнений. Только холодная, чёрная, концентрированная ярость.

— Снимите повязки, — тихо сказал я.

Мой голос звучал ровно.

Спокойно.

Но в этой тишине он был страшнее любого крика.

И на этом моменте всё внутри меня окончательно перешло грань.

Голос Власа прозвучал тихо. Почти ровно. Но в этой ровности было нечто опасное — как в натянутой струне, готовой лопнуть.

Охранники, стоявшие у стены, переглянулись и подошли к пленникам. Их было трое здесь, внизу — и ещё несколько наверху. Влас лично распорядился усилить охрану. Сегодня никто лишний не должен был войти. И никто — выйти.

Повязки с глаз были сорваны.

Роберт Липман зажмурился от резкого света лампы. София дёрнулась, её дыхание участилось.

И тогда Влас сделал шаг вперёд.

Ему нужно было это.

Он хотел видеть их глаза.

Хотел видеть, как в них появляется понимание.

Хотел видеть страх.

Роберт поднял взгляд.

Их глаза встретились.

Секунда.

Две.

Роберт держался. Челюсть напряжена. Плечи расправлены, насколько позволяли верёвки. Он пытался выглядеть так же, как всегда — уверенным, надменным, холодным.

Но Влас видел глубже.

Зрачки расширены.

В горле судорожно дернулся кадык.

Лёгкая дрожь в шее.

Страх.

Он боялся.

И это было сладко.

— Вот мы и встретились, — тихо произнёс Влас.

Внутри что-то шевельнулось.

Не человек.

Зверь.

Первобытный, тёмный, голодный зверь.

Но если говорить о животных — первыми ими были они. Те, кто ломал собственную дочь. Кто избивал её. Кто довёл её до состояния, в котором она сейчас лежит — подключённая к аппаратам, беззащитная, почти исчезнувшая.

Зверь внутри Власа медленно поднимал голову.

Он чувствовал, как кровь гудит в ушах.

Как мышцы напрягаются.

Как пальцы сами по себе сжимаются в кулаки.

Он наклонился ближе к Роберту.

— Ты знаешь, где она сейчас? — спросил он почти ласково. — Твоя дочь.

Роберт молчал.

София тихо всхлипывала через повязку на рту.

— Она лежит в больнице. — Голос Власа стал тише. Опаснее. — Под аппаратом. Не дышит сама. Не двигается. Не открывает глаза.

Он выпрямился.

— А мой лучший друг… — он коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Он прикрыл меня. Получил пулю. И теперь тоже лежит между жизнью и смертью.

Влас медленно прошёлся по подвалу, не отрывая взгляда от Роберта.

— Знаешь, что я сделаю с вами?

В его голосе появилось безумие. Не крик. Не истерика. А холодная, продуманная жестокость.

— Я буду ломать вас по кусочкам. Медленно. Чтобы вы чувствовали каждую секунду. Чтобы молили остановиться. Чтобы сами просили о смерти.

Он остановился прямо перед Робертом.

— Я сдеру с вас шкуру, отрежу ваши конечности и буду скармливать ими собак. Вы будете страдать. Я буду решать, когда вы умрете, — С безумством в голосе проговорил Влас.

— Я буду смотреть, как из ваших глаз исчезает уверенность. Как вместо неё остаётся только паника.

Его взгляд стал почти стеклянным.

— Я лишу вас всего. Гордости. Голоса. Силы. И оставлю в темноте. Одних. С болью.

София затряслась сильнее.

Роберт сглотнул.

— Снимите с него повязку, — приказал Влас.

Охранник сорвал ленту с его рта.

Роберт вдохнул жадно, резко.

Несколько секунд он просто смотрел на Власа.

А потом хрипло, с ненавистью выплюнул:

— Лучше бы она сдохла.

Тишина.

Слова повисли в воздухе.

И в следующую секунду Роберт сплюнул Власу под ноги.

Мир стал красным.

Что-то внутри Власа окончательно сорвалось.

Он не помнил, как сделал шаг.

Не помнил, как оказался вплотную к нему.

Только удар.

Первый.

Глухой звук кости о кость.

Голова Роберта дёрнулась в сторону.

Второй.

Третий.

Удары сыпались один за другим — тяжёлые, яростные, не сдержанные.

Влас бил так, будто хотел стереть его лицо из реальности.

Будто хотел стереть каждое слово.

Каждый синяк на теле Вивьен.

Каждую каплю крови Марка.

София закричала — приглушённо, истерично — через повязку. Она металась на стуле, связанная, беспомощная, вынужденная смотреть, как её муж захлёбывается собственной кровью.

Но Влас уже ничего не слышал.

Он видел только его лицо.

И бил.

Снова.

И снова.

Пока руки не начали гореть.

Пока костяшки не стали мокрыми и скользкими.

Пока тело Роберта не обмякло.

Голова безвольно повисла.

Он потерял сознание.

Только тогда Влас остановился.

Тяжело дыша.

Грудь ходила ходуном.

В подвале повисла тяжёлая тишина, прерываемая только хрипами Софии.

— Вылейте на него воду, — коротко приказал Влас.

Один из охранников принёс ведро.

Ледяная вода обрушилась на Роберта.

Тот резко вздрогнул, закашлялся, судорожно хватая воздух.

Он ещё не успел понять, где находится.

Не успел осознать боль.

Когда Влас наклонился к нему.

И улыбнулся.

Эта улыбка не имела ничего общего с человеческой.

— Мы только начали, а ты уже устал и хочешь уснуть, сука? — тихо произнёс он.

Он выпрямился и, не отрывая взгляда от Роберта, приказал:

— Разверните её.

Охранники повернули стул Софии так, чтобы она смотрела прямо на мужа.

Её глаза были полны ужаса.

Она понимала.

Она будет видеть всё.

— Я начну с тебя, — сказал Влас, глядя в глаза Роберту. — А она будет смотреть.

В его голосе звучало холодное, почти болезненное удовольствие.

Не радость.

Не удовлетворение.

А нечто более тёмное.

Он хотел, чтобы они почувствовали то же бессилие, которое чувствовал он, стоя у больничной койки Вивьен.

Хотел, чтобы они испытали страх за близкого.

Хотел, чтобы каждая секунда стала для них вечностью.

И в этот момент зверь внутри него окончательно вышел на поверхность.

В подвале стояла вязкая тишина.

Та самая, в которой воздух кажется густым.

Влас медленно подошёл к столу.

Большой металлический стол был аккуратно разложен. Инструменты лежали ровно, почти педантично. Металл тускло блестел под лампой.

Он провёл пальцами по поверхности. Холодно. Спокойно. Почти ритуально.

Он взял в руку тяжёлые щипцы.

Вес приятно лёг в ладонь.

Он развернулся. На его лице появилась улыбка.

Не широкая.

Не радостная.

Тонкая. Ломаная. Чужая.

Роберт тяжело дышал. Лицо опухшее, разбитое, кровь подсыхала на коже. Но глаза — глаза были широко раскрыты.

Теперь там не было надменности.

Только страх.

Настоящий.

Животный.

— Посмотри на меня, — тихо сказал Влас.

Роберт смотрел.

София дрожала на своём стуле, глаза расширены, слёзы стекали по щекам и исчезали под повязкой.

— Ты знаешь, почему ты ещё жив? — продолжил Влас.

Он подошёл ближе.

Щипцы мягко щёлкнули в его руке.

— Потому что мне нужно, чтобы ты чувствовал.

Он схватил Роберта за руку.

Тот дёрнулся.

— Извиняйся.

— Пошёл ты к черту… — прохрипел Роберт.

Влас чуть склонил голову набок.

Внутри не было сомнений.

Не было колебаний.

Только холодная решимость.

Металл сжался.

Раздался крик.

Крик, который ударился о бетонные стены и вернулся эхом.

София заорала сквозь повязку.

Роберт задрожал, тело выгнулось.

Влас не моргал.

Он смотрел прямо в его глаза.

— Извиняйся перед ними.

Ответом был только сдавленный хрип.

Щипцами он подцепил ноготь и резким рывком вырвал ноготь из его пальца.

Кровь хлынула как фонтан, в ноготь упал куда то на пол.

Ещё один крик.

Герман стоял в стороне. Телефон в его руке был направлен на происходящее. Он не вмешивался.

Влас знал.

Если Марк очнётся — он увидит. Увидит, что за него мстили.

Роберт начал задыхаться.

— Хватит… — сипло выдавил он. — Хватит…

— Перед Вивьен, — прошептал Влас, приблизившись к его лицу. — Проси прощения у своей дочери.

Слёзы смешались с кровью.

— Прости… — голос сорвался. — Прости…

Он плакал.

Громко.

Униженно.

Как ребёнок.

Но Влас не чувствовал облегчения.

Ничего.

Пустота.

Где-то глубоко мелькнула мысль:
Ты уже перешёл грань.

Но он давно её перешёл.

Он отбросил щипцы в сторону.

Металл ударился о стол.

В ход пошёл другой инструмент.

Комната наполнилась криками.

София металась на стуле, пытаясь вырваться, глаза её были красными, обезумевшими. Она видела всё. Видела, как её муж ломается. Как его гордость исчезает. Как страх превращается в мольбу.

Каждый раз, когда Роберт терял сознание, его приводили в чувство.

Влас хватал его за волосы.

— Терпи, — шипел он. — Терпи так же, как терпела она.

Он двигался медленно.

Намеренно.

Не из спешки.

Из желания продлить его мучения.

Влас схватил его руку, прижал к изножье стула. Тот сопротивлялся, пытался вырвать руку, материл его, кричал. Но Влас был сильнее. Сейчас так точно.

Он замахнулся топором.

Секунда и следом прозвучал лишь глухой звук об дерево изножья стула, вопль Роберта и Софии. несколько кровавых пальцев упали куда то на  пол, покатившись к ногам Софии. Такая картина привела ее в ужас.

Каждое движение было осознанным.

Он акуратно срезал с него кожу под звуки животных криков Роберта. Срезанную кожу, всю в крови он запихивал ему в рот, заставляя глотать, давиться, глотать свою рвоту.

Каждая секунда — контролируемая.

чтобы не дать Роберту полностью уйти, Влас был аккуратным, чтобы он ощущал лишь боль. Он должен мучится, как его дочь. Хуже. Чтобы он почувствовал на себе, как это. Чтобы почувствовала как это быть уязвимым, беспомощным, когда тебя убивают.

Влас чувствовал, как в нём поднимается странное удовлетворение.

От криков.

От мольбы.

От того, что теперь он решает, сколько ещё Роберт будет дышать.

Он хотел, чтобы тот чувствовал беспомощность.

Ту самую, что Влас чувствовал, стоя у больничной койки.

Когда ничего нельзя сделать.

Когда остаётся только ждать.

Когда жизнь любимых висит на волоске.

Прошло время.

Сколько — никто не считал.

Когда Влас наконец отступил, Роберт едва держался в сознании.

Полуживой.

Сломанный.

София продолжала тихо рыдать.

Влас посмотрел на неё.

Долго.

Холодно.

Но не подошёл.

— Тебя я оставлю напоследок, — произнёс он.

Он бросил инструменты на стол.

Подошёл к раковине в углу подвала.

Медленно вымыл руки.

Вода стекала розовыми струями.

Он смотрел на свои пальцы.

Они не дрожали. Он не боялся, ему не было противно. Он привык.

Он привык это делать. Привык расчленять людей.

Парни молчали.

Никто не пытался его остановить. Они лишь с удовлетворением наблюдали, давая Власу выместить злость на них, понимая, что никак не смогут осудить его, ведь готовы были сделать всё то же.

Он вытер руки.

Подошёл к двери.

Остановился.

Обернулся.

София сидела напротив своего мужа, вынужденная смотреть, как он медленно угасает.

— Я буду приходить, — спокойно сказал Влас. — И вы будете жить столько, сколько я позволю.

В голосе было безумство. Ярость и никакой жалости к этим животным.

Только холод.

Он вышел. Сзади шли парни.

Подвал снова наполнился эхом их хрипов.

Наверху воздух казался легче.

Но внутри него стало темнее.

Он не чувствовал победы.

Не чувствовал облегчения.

Только странное, пугающее спокойствие.

Пока Вивьен и Марк не откроют глаза, он не сможет быть спокойным.

____________________________________

Простите за возможные ошибки!!!🥲

И вот, я наконец-то выставила главу!!! Глава уже давно была готова, но я не могла я ее опубликовать, из за проблем с ваттпадом...🫠

Когда следующая глава еще не знаю, ведь не совсем уверенна, что смогу снова опубликовывать главы. Как только выйдет, тогда и будет.

Еще хотела спросить вашего совета, как лучше дальше писать книгу. 1 вариант:После того как они очнутся, их история сразу же заканчивается на счастливом моменте. 2 вариант: После их пробуждения, книга еще не заканчивается и еще будет происходить "дичь", но в конце все равно будет счастливый конец.  В первом варианте будет примерно 39-40 глав, а во втором варианте 45 или немного больше.

Попрошу многим сказать о своем мнении, про то, как дальше будет продвигаться события в книге, чтобы я наперед уже придумывала сюжет, если книга будет продлеваться. 

Еще хотела бы сказать, что после окончания этой книги, почти сразу же выйдет вторая.