Ореховый раф.

Противная трель телефонного звонка разбудила Юстейна, что, казалось по ощущениям, только-только закрыл глаза. Это был телефон Карлоса, и толкнув того в бок, Юстейн попытался разбудить ночного гостя.

Карлос оттолкнул его, повернувшись на живот и уткнувшись лицом в подушку. Поставив разговор на громкую связь, Юстейн ответил на звонок.

— Приезжай. Он проснулся, — Юстейн догадался по голосу, что это Скотт, о котором говорил Карлос пару часов назад. Тихий, чуть с хрипотцой от усталости и нервов голос, выдал состояние парня.

Юстейн не знал, что ответить, а Карлос, по-видимому, заснул только сильнее.

— Спрашивает тебя, — не церемонясь на долгие разговоры, сообщил Скотт и отключился.

Юстейн тяжело вздохнул, отчасти понимая парня. Если верить рассказу Карлоса, они сейчас были в одном положении.

— Ты такая скотина, Карлос. Твой парень ждёт тебя, а ты тут, дрыхнешь, в моей кровати, — прошептал Юстейн, приглаживая непокорные волосы, что после душа делали мужчину похожим на одуванчик. Упругие завитки пружинили под ласковыми прикосновениями, а откуда-то из подушки послышалось мурчание, что вибрацией отдавалось по телу Карлоса. Юстейн усмехнулся, умиляясь реакции.

— Вставай, тебе пора.

— У тебя лимит по времени нахождения в доме? Что ты меня вечно гонишь то? — недовольно пробормотал Карлос, подминая подушку под себя, — который час?

— Без четверти семь.

— Это слишком рано...

— Я понимаю, — мягко говорил Юстейн, уговаривая Карлоса.

В глубине души, Юстейн хотел, чтобы Карлос распсиховался, послал своего идеального громилу и остался с ним. Он тихо хихикнул своим мыслям, вставая с кровати, и вновь посмотрел на бастующего мужчину. За время работы в компании Юстейн слишком хорошо понял характер Карлоса, чтобы надеяться, что тот так легко отпустит свою жертву. Однако вероятность, пусть и в 3%, что Карлос может выбрать и его, всё же была.

«Три процента, это не так уж и мало в моей ситуации. 50/50 на то, что этот Августин сегодня скажет, что не любит Карлоса. Нет, наверное, даже 65%, что не захочет расставаться. Я бы не захотел, — наливая в турку воду, размышлял Юстейн, — 22% вычитаем за родство с конкурентом... хотя я ничего же не сделал, что скомпрометировало бы меня. Десяточку не в мою пользу добавим за то, что я его бешу. Три процента, всё же лучше, чем ничего».

Соорудив пару бутербродов и разлив кофе по чашкам, Юстейн на секунду замешкался, доставая сливки из холодильника, когда Карлос взял одну из чашек и, не смотря на температуру напитка, выпил кофе в пару глотков. Юстейн так и остался стоять с бутылкой в руках, пока холодильник не запищал.

— Ты пьёшь чёрный кофе?

— Хм... — Карлос скривился, с неприязнью отставляя чашку. Его ноздри раздражённо дрогнули. — Слишком мягкий. Это вообще эспрессо? Больше похоже на бурду.

Юстейн удивлённо приподнял брови. Карлос выглядел так, будто весь мир сговорился действовать ему на нервы. Он с раздражением поёрзал на стуле и тут же поморщился.

— Господи, у тебя что, подушки из ваты? — он резко встал, потирая поясницу. — Всю спину отлежал.

— Еще хочешь? — подвинул Юстейн чашку, стараясь не обращать внимания на внезапную вспышку недовольства.

Карлос фыркнул, словно само предложение было оскорбительным. Он прошёлся взглядом по кухне, нервно постукивая пальцами по столешнице.

Мужчины завтракали в полной тишине. Вернее, Карлос ел, яростно жуя каждый кусок, будто тот был его личным врагом, а Юстейн наблюдал за ним, оперившись на подоконник и сложив руки на груди.

Телефон Карлоса снова зазвонил. От резкого звука он дёрнулся и с силой стукнул кулаком по столу.

— Да что ж такое! — он схватил телефон, глянул на экран и сбросил вызов, швырнув устройство на стол. — Не может пять минут подождать.

Его глаза метнулись к Юстейну, который наблюдал за вспышкой гнева с нескрываемым интересом.

— Что? — огрызнулся Карлос. — Чего смотришь? Хватит уже так лыбиться, как будто всё прекрасно!

Юстейн медленно опустил руки и подошёл ближе.

— Тебе стоит успокоиться и...

— Успокоиться?! — Карлос резко повысил голос, перебивая. — Мой парень мне изменил, а ты предлагаешь успокоиться?! И еще защищаешь его! «Поговорить со Стейном», «нельзя верить словам ребёнка» — передразнил он интонации Юстейна. — Ты, на чьей вообще стороне?

— Карлос, я просто предлагаю рассмотреть все...

— Хватит меня гладить по головке и сюсюкать со мной! — он сердито отмахнулся. — Эти твои прикосновения, эти улыбочки — все это бесит! Ты что, не понимаешь серьёзности ситуации? Он. Мне. Изменил.

Карлос с силой провёл руками по волосам. Он явно был на пределе.

— Ты злишься на меня? — изумился Юстейн, потирая руку, которую только что ударил Карлос. — Или на себя?

Карлос со злостью посмотрел на Юстейна. Его глаза сузились до щелей, а желваки на скулах заиграли под кожей, словно живые существа, рвущиеся наружу. Вены на шее вздулись, пульсируя в такт учащённому сердцебиению.

— А что такое? Не нравится правда? — произнес Юстейн с обманчивой мягкостью, сев напротив и небрежно откинувшись на спинку стула. — Прикинь, в мире есть люди, для которых ты не центр вселенной. И это нормально! — он позволил себе лёгкую улыбку, наблюдая, как эти слова жалят Карлоса. — Есть люди, которые ошибаются! И это тоже нормально. Изменили ему, ишь какая неженка, — Юстейн презрительно фыркнул, словно разговаривал с капризным ребёнком. — Напомнить тебе, что сделал ты в первый же день, как Стейн согласился быть с тобой? Или твои стоны мне послышались? — его голос стал шелковым, почти ласковым. — Наверное, и минет, мне делала твоя секретарша?

Карлос подорвался с места с такой яростью, что стул опрокинулся позади него с оглушительным грохотом. Он хотел что-то сказать, поднял вверх дрожащий указательный палец, направляя в сторону Юстейна, но от шока голос не слушался его. Лицо Карлоса приобрело багрово-пунцовый оттенок, а в глазах плескалась такое безумие, что казалось, он сейчас взорвется.

— Ты пойдешь и поговоришь с этим мальчишкой, — безмятежно произнес Юстейн, элегантным жестом поправляя угол скатерти. — И даже если он виноват, то ты будешь извиняться! — добавил он, не отводя спокойного, почти сочувствующего взгляда.

— Я? — Карлос, наконец, выдавил из себя слово, и оно прозвучало так, будто его душили. Его пальцы конвульсивно сжимались и разжимались, словно он уже представлял, как сжимает горло собеседника.

— Оставайся мужиком, — с легкой небрежной улыбкой продолжил Юстейн, — и если уж тебе не хватает мужества признаться, что у самого рыльце в пушку, так уж имей совесть не срываться на том, кто виноват гораздо меньше тебя.

— Да пошел ты! — взревел Карлос, удар кулаком по столу отправил чашку с кофе в полет. Осколки фарфора разлетелись по полу, но Юстейн даже не вздрогнул, лишь слегка приподнял бровь.

— Карлос, очнись, ты у меня дома, — тихо напомнил Юстейн с той непоколебимой уверенностью, которой обладают люди, никогда не сомневающиеся в своей правоте. — Так что жуй и вали зализывать раны своего громилы. Если ты остаешься с ним, сюда тебе путь заказан.

Карлос поднял обратно стул, и сел с такой силой, что тот жалобно скрипнул и, казалось, вот-вот развалится под напором его ярости. Он демонстративно откусил огромный кусок хлеба, почти разрывая его зубами, игнорируя подвинутый новый кофе. Крошки сыпались на стол, как конфетти на похоронах их связи, но он не обращал на это внимания, пережевывая с преувеличенной агрессией, будто каждый укус был актом мести.

Юстейн устало вздохнул, скрестив руки на груди, как взрослый, наблюдающий за истерикой трехлетки, которую надо уговорить надеть зимой шапку. Этот вздох, пропитанный снисходительностью, казалось, только подлил масла в огонь. Карлос метнул в него взгляд, способный прожечь дыру в бетонной стене, и резко отодвинул тарелку, расплескав остатки нетронутого кофе по безупречно чистой скатерти.

— Твоя нарочитая забота о Стейне и моей благодетели бесит больше всего, — процедил он сквозь стиснутые зубы, с такой силой, что казалось, эмаль вот-вот треснет. — Не строй из себя святошу. Ты оказывается манипулятор не хуже меня. Думаешь, я не вижу, как ты спишь и видишь, чтобы я расстался со Стейном? Тебе это нравится, да? Видеть меня таким? — его голос поднялся до опасного хриплого крика.

Юстейн медленно наклонил голову, глядя на Карлоса с ласковой улыбкой, которая не коснулась его холодных глаз.

— Оу, милый Карлос, — произнес он почти нежно, — не льсти себе. Ты мне вообще не усрался. Но почему то я трачу свои сны на твою драматичную личную жизнь. Я говорю все это, просто потому что кому-то из нас нужно оставаться взрослым.

Карлос смахнул крошки с губ тыльной стороной ладони с такой яростью, будто стирал невидимую пощёчину. Каждое его движение кричало о сдерживаемом гневе — от раздувающихся ноздрей до напряжённых плеч, готовых в любой момент взорваться действием. В воздухе между ними повисло что-то тяжёлое и опасное, как гроза, которая вот-вот разразится.

— Дай ему самому выбрать, — крикнул Юстейн вдогонку уходящему мужчине.

***

Карлос стоял у окна, сжимая подоконник так, будто хотел вырвать его из стены. Побелевшие костяшки пальцев выдавали бурю, бушевавшую внутри, хотя лицо оставалось почти безмятежным. Скотт благоразумно покинул палату, то ли от смущения, то ли не выдержав ауры, исходящей от фигуры у окна. Тяжёлая тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь слабым писком медицинской аппаратуры.

— Стейн... ты уверен в своих чувствах? — произнес Карлос мягко, почти ласково, потирая запястья.

Внутри него клокотал вулкан, готовый к извержению. Он хотел схватить Стейна за горло, заставить его почувствовать ту же боль, что терзала его самого. Хотел уничтожить Скотта — этого ничтожного человека, посмевшего прикоснуться к его собственности. Хотел стереть самодовольную улыбку с лица Юстейна, который словно предвидев это, поставил его перед этим унизительным выбором.

— Что тебя вчера так тревожило? Поцелуй со Скоттом? — в голосе слышалась забота и понимание, но глаза оставались холодными, рассчитывающими каждую реакцию.

Скотт не говорил, что именно было у него со Стейном, но Карлос смог убедить себя, что больше поцелуя ничего быть не могло. Самолюбие и железная решимость следовать своему жизненному плану удерживали его в рамках. Хотя если Стейн сейчас солжёт, что ничего не было, Карлос с радостью притворится, что верит.

Стейн быстро задышал от боли, пытаясь привстать. Его глаза, широко раскрытые от страха и вины, встретились с безупречно спокойным взглядом Карлоса.

— Ты знаешь? — прошептал он, и это прозвучало как полное признание вины.

Карлос подошёл с грацией хищника, медленно опустился на край кровати. Каждое движение было рассчитано, создавая иллюзию близости, он держал дистанцию, которой раньше между ними не было.

— Тише, всё хорошо, — улыбнулся Карлос, но улыбка не затронула его глаз, оставив их пустыми, как у фарфоровой куклы. — Скотт рассказал.

Внутри него рождались и умирали сценарии мести, подробные и изощрённые. Он представлял, как ломает пальцы Скотта один за другим, как превращает его жизнь в ад. Как забирает учёбу Стейна, закрыв его дома. Но на его лице оставалась лишь понимающая улыбка человека, готового простить.

Стейн инстинктивно подался вперёд, желая, как всегда, уткнуться Карлосу в плечо, прикоснуться к своему источнику силы и спокойствия. Но Карлос незаметно отстранился, сохраняя зрительный контакт — невидимое наказание, которое Стейн ощутил, но не понял.

— Прости, я не хотел скрывать... — Стейн замолчал, глотая ком в горле. Его глаза молили о прощении, которое Карлос мог бы дать так легко, если бы захотел. — Ты мне нравишься. А чувства к Скотту... не знаю, как описать. Думаю, это просто алкоголь. Этого... не должно было случиться.

Карлос кивнул, изображая понимание и согласие с доводом парня. Его рука легла на голову Стейна, жест утешения, который больше напоминал благословение священника. Под этой мягкостью скрывалась сила, способная сломать шею, и Карлос чувствовал эту власть, наслаждаясь ею.

— Возможно, тебе изначально надо было начинать отношения с ним? — Слова лились мягко, будто он действительно заботился о счастье Стейна, но в них таилась едва уловимая горечь. Единственная эмоция, которую он позволил себе показать. Не потому, что ему было больно, а потому, что мысль о том, что кто-то мог предпочесть не его, оскорбляла до глубины души.

— Но ты мне нравишься! — Стейн отчаянно сжал руку Карлоса, ища подтверждения, что не всё потеряно.

Карлос не мог смотреть в глаза Стейна. Перед его внутренним взором мелькали образы: эти самые руки, сжимающие плечи Скотта; эти губы, целующие другого. Каждая картина, словно раскалённое железо, выжигала внутри метку предательства.

— Как человек? Как друг? — задавая вопросы, Карлос всё яснее видел правду, которую Стейн даже не осознавал. Что он, Карлос, стал просто трамплином Стейна в тёмный мир однополой любви, и собственными руками показал ему, как в этом мире может быть хорошо. Эта мысль наполняла его такой ненавистью, что он едва сдерживался, чтобы не оставить новые синяки на бледной коже Стейна. — Насколько ты искренен с остальными — судить не мне. Но я хочу, чтобы ты был честен... с собой.

Стейн опустил голову, неспособный выдержать пристальный взгляд мужчины. Где-то за дверью раздавались шаги — быстрые, нервные. Карлос знал, что это Скотт, и эта мысль наполняла его почти физическим отвращением.

— Я не хочу терять тебя, — эхом отдавались в голове слова Стейна.

Карлос усмехнулся. Какая ирония. Стейн уже потерял его в тот момент, когда позволил себе прикоснуться к Скотту. Возможно, даже раньше — когда допустил саму мысль об этом.

— Мы можем остаться друзьями, — собственный голос теперь казался чужим, механическим, будто принадлежал роботу, а не человеку из плоти и крови.

Друзьями. Смешно. Он не умел быть «просто другом» тому, кого считал своим. А Стейн был его — от кончиков отросших волос до ногтей на ногах. Был, но больше не будет.

Стейн попытался что-то сказать, протянул руку, но Карлос уже был у двери, сохраняя на лице выражение благородной жертвенности. На мгновение он обернулся, позволив маске соскользнуть настолько, чтобы Стейн увидел проблеск настоящих эмоций:

— Я не стану давить на тебя. Но если останешься... — он замолчал, понимая, что следующие слова будут либо мольбой, либо угрозой. И то, и другое было недостойно. Вместо этого он просто вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял Скотт — взъерошенный, с покрасневшими глазами. Карлос прошёл мимо, не удостоив его даже взглядом. В другой ситуации он мог бы схватить его за горло, мог бы уничтожить одним словом. Но не сегодня. Сегодня он был выше этого.

Карлос сел в машину, сжимая руль с такой силой, что костяшки пальцев снова побелели. Несколько раз он ударил по рулю, тихо рыча — выпуская эмоции. Он смотрел на больничные окна, чувствуя, как внутри него разрастается пустота, поглощая остатки того, что он так старательно в себе подавлял.

Карлос долго сидел неподвижно. Мотор молчал, как и его сердце. Он смотрел на окна больницы, представляя, что происходит в палате. Вошёл ли туда Скотт? Обнимает ли сейчас Стейна? Целует ли его лоб, утешая и обещая счастливое будущее?

Внутри него боролись противоречивые желания. Хотелось вернуться, разрушить эту идиллию, напомнить Стейну, кто на самом деле мог сделать его счастливым. Хотелось сыграть на его чувстве вины, на его привязанности, на его страхе остаться одному в этом большом и чужом городе. Карлос знал, что мог бы убедить Стейна. Мог бы держать его рядом, упиваясь своим благородством и его раскаянием.

Но вместо этого он достал телефон. Пальцы, которые никогда не дрожали, сейчас едва попадали по буквам.

«Дай ему шанс сделать выбор самостоятельно», — отправил он сообщение Скотту.

Это было последнее, что он мог сделать для Стейна — позволить ему выбрать без давления, без манипуляций. Дать ему ту свободу, которую сам Карлос никогда не смог бы предложить.

Он завёл машину и выехал с парковки, не оглядываясь. Впереди была пустая дорога, а в зеркале заднего вида оставалась часть его жизни, которую он решил отпустить. Не из любви или благородства, а из гордости, которая не позволяла ему бороться за того, кто уже выбрал другого.