вика
Проснулась я, как всегда, раньше всех — за окном едва начинало светлеть, лениво скользя серым рассветом по шторам. Комната пахла сном и моими духами с вечера — L'Interdit Rouge, оставшиеся на подушке, будто напоминание о себе самой. Вчерашняя ночь была странной, наполненной молчанием и сообщениями, которые нельзя было не отправить. Мы договорились с Мишей. Сегодня.
Я приняла душ, долго стояла под горячими струями, пока пар не заполнил всю ванную, оседая на зеркале туманной вуалью. Умывалась, как будто смывала не только сон, но и все мысли. Скраб с запахом кофе, увлажняющий крем с ароматом ванили, масло для тела, как ритуал спокойствия. Воскресенье пахло уютом.
Переоделась в удобное. Вязаные светло-серые штаны с широкими штанинами, что мягко скользили по щиколоткам, белый топ с открытой спиной, в который влюбилась с первого взгляда, и волосы собрала в небрежный пучок. Тишина дома казалась почти священной. Я расстелила коврик на деревянном полу, и когда встала в первую позу, мир вокруг будто притих. Двадцать минут йоги. Двадцать минут спокойствия. Вдох. Выдох. Ровная спина, плавные переходы. Тело слушалось.
Когда я спустилась вниз, жизнь вернулась в дом.
— Доброе утро, — лениво кинула я, проходя мимо них.
На кухне сидели Влад и Карина, его рука лежала на её талии, а она что-то тихо шептала ему на ухо. Наши родители обсуждали что-то о работе, как всегда. Андрей жевал хлопья, щёлкая кнопками на телефоне. Его волосы были растрёпаны, как у кота после грозы. Он глянул на меня и сразу расплылся в довольной ухмылке.
— Ты как с обложки yoga-journal, — хмыкнул он.
Я только закатила глаза и направилась к кофемашине. Пахло жареными тостами и чем-то коричным. Быстро перекусив, я схватила брата за рукав.
— Пошли, устроим смертельный турнир.
— Если не боишься проиграть, — подмигнул он.
Мы устроились в гостиной, экраны вспыхнули цветами ада и магии, врубается заставка Mortal Kombat. Я выбрала Китану — грациозную, как балерина, но с веерами, которые могли разрезать мир. Андрей взял Скорпиона.
— Get over here! — выкрикнул он, когда потянул моего персонажа к себе.
— Это ты сейчас мне или ей? — засмеялась я, уворачиваясь и атакуя в ответ.
Крики, взрывы, комбо. Я орала, когда проигрывала, и смеялась до слёз, когда выигрывала. Мы толкались плечами, обменивались колкостями, поддразнивали друг друга. Было жарко, как будто мы и правда сражались на арене. После сорока минут боёв, смеха и оскорблений уровня «ты как всегда кнопки жмёшь, не думая», я обняла его.
— Всё, Андрюха, мне нужно идти.
— Куда? — он настороженно приподнял брови.
— Туда, — усмехнулась я, уходя по лестнице вверх.
Только Миша знал.
Я сидела у зеркала. Кожа сияла после утренних процедур. На мне была кружевная чёрная юбка, обнимающая бёдра, полупрозрачные чёрные колготки с замысловатыми узорами, от которых даже я сама не могла отвести взгляд. Белая кофточка с нежной вязью вдоль рукавов, как легкое дыхание. Поверх — кожаный бомбер, свободный, чуть мужского кроя. Сумка — Valentino Soda, красная деталь, как акцент в чёрно-белом фильме. Волосы — в лёгкой волне, как будто ветер их только что тронул. Макияж — сдержанный, но выразительный: стрелки, будто резкие вздохи, и алые губы, такие же, как вишни в морозильной камере.
Андрей сидел рядом на полу, болтал без умолку.
— В школе полный дурдом. Представь, этот придурок Ковальчук опять на физике спал, а потом свалил, что его голова болит. И я такой — а у него, наверное, просто мозг перегрелся от попыток думать.
Я смеялась, красилась, смотрела на него в зеркало. Он был милым. Родным. Мой маленький мальчик.
— Ты взрослеешь, — прошептала я.
Он фыркнул:
— Не говори так, как бабушка.
Мы спустились вниз вместе. Я обулась в свои кожаные сапоги на толстом каблуке, затянула ремешок на сумке.
— Я пошла.
— Ты уверена?
— Нет. Но пойду.
Мы обнялись крепко, как будто это что-то решало. И я вышла.
В машине звучал Chase Atlantic — глухой ритм, тягучие биты. Потом — The Weeknd, Montell Fish, немного Eminem, а потом Rihanna. Каждый трек попадал в точку, будто кто-то составил этот плейлист, зная, что творится у меня в голове. Я ехала и курила айкос, окно приоткрыто, весенний ветер врывался внутрь, обволакивая дым. Солнце клалось на кожу золотом. Я не торопилась. Мне было спокойно.
Кафе, куда меня позвал Миша, оказалось будто из другой реальности — стекло, мрамор, мягкий свет. Интерьер — смесь минимализма и тепла, будто север и юг встретились и заключили перемирие. Я огляделась и подумала: "Надо будет прийти сюда с девчонками. Обязательно."
Я села за столик у окна, где играл свет. Через пару минут ко мне подошёл официант. Бейджик — "Егор". Молодой, вежливый, с приятным голосом.
— Мне лимонад. И... салат с креветками. Спасибо.
Я знала, что если Миша увидит меня хоть чуть-чуть навеселе, а потом я сяду за руль — он меня уничтожит. И Влад ему поможет.
Я откинулась на спинку стула. Легкая дрожь от предвкушения. И как только официант скрылся за дверью кухни, в кафе вошёл он.
Миша.
Он пах, как всегда, безупречно — Tom Ford Oud Wood, терпкий, глубокий, опасный. На нём был серый кашемировый свитер, с лёгкой посадкой по телу, подчёркивающей его плечи и руки. Тёмные джинсы, идеально сидящие. Кожаные ботинки цвета кофе. На запястье — TAG Heuer Monaco, лаконичные, блестящие. Волосы, чуть растрёпанные, будто он специально не пытался выглядеть идеально, но всё равно выглядел именно так — идеально.
Он взглянул на меня и усмехнулся. Не сказал ни слова.
Я тоже молчала.
И когда официант поставил передо мной заказ, он сел напротив и жестом подозвал Егора.
— Кофе. И... что у вас есть с пастой? Что-то без понтов. Спасибо.
Он снова повернулся ко мне.
И мы начали разговор.
Но не сразу.
Сначала были взгляды.
Долгие.
Изучающие.
Как в шахматах перед первой фигурой.
Он смотрел на меня, будто сканировал — взгляд тёплый, но с тем, что обжигает. Миша не умел просто смотреть, он всегда проникал глубже. Внутрь. Сквозь маски и броню. Это раздражало. Это волновало.
— Ты красивая, — сказал он тихо, без улыбки, как констатацию факта.
Я склонила голову.
— Я знаю.
Он усмехнулся краем губ. Его пальцы неторопливо играли с салфеткой, но я видела, как подрагивают жилки на руке. Он нервничал. Это выдавало его больше, чем слова.
— И всё же ты пришла.
— Мы договорились.
— Ты могла не прийти.
— Но ты знал, что я приду.
Миша кивнул, как будто подтвердил очевидное. На секунду между нами повисло напряжение, как в воздухе перед грозой. Потом он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди.
— Значит, свадьба.
— Значит, — выдохнула я, глядя в окно, где вечер медленно расплывался в оранжевых бликах.
Тишина между нами была не пустотой. Она была глухой, насыщенной, вязкой. Такой, что в ней можно было утонуть.
— Тебе не страшно? — вдруг спросил он.
Я повернула голову.
— А тебе?
Он смотрел на меня долго, и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. Боль, может быть. Или отчаяние.
— Не то чтобы. Я просто думаю... у нас всегда была война. А теперь?
— А теперь будет холодная война, — пожала я плечами.
— А если нет? — голос его стал ниже. — А если мы... сделаем вид, что можем быть нормальными?
Я смотрела на него. На его лицо, которое знала с детства, на глаза, в которых не было ни капли игры. Миша не играл. Не сейчас.
— Нормальными? — повторила я, улыбаясь уголками губ. — Мы? С тобой?
Он усмехнулся.
— Ну, хотя бы попробуем не убивать друг друга в первую неделю.
Пришёл его заказ. Егор поставил перед ним чашку кофе и тарелку с пастой. Я заметила, как официант бросил на меня взгляд — долгий, заинтересованный. Миша тоже заметил.
Он посмотрел на Егора так, как будто уже выбрал ему надгробие.
— Он симпатичный, — сказала я, чтобы поддеть.
— Он мёртвый, — ответил Миша, не моргнув.
Я фыркнула, откинулась на спинку стула. Всё возвращалось на круги своя. Он раздражал меня. Он считывал мои мысли. Он бесил меня тем, что знал, когда я вру.
И всё равно я пришла.
— Так что дальше? — спросил он.
— Не знаю. Я... хочу понять, как жить. Как быть. Как... не потерять себя.
Миша наклонился ближе.
— Может, мы поможем друг другу не потеряться?
Его голос был почти шёпотом. Его рука — рядом с моей. Не дотрагивается, но я чувствую тепло. Или оно моё?
— Помочь? Ты? — я покачала головой. — Ты же профессионал по разрушению нервных систем.
Он ухмыльнулся.
— Только твоей.
— И это ты называешь помощью?
Он не ответил сразу. Сделал глоток кофе. Медленно.
Потом посмотрел на меня снова.
— Я правда хочу попробовать. Без притворства. Просто... быть рядом. Пусть даже не как муж и жена. Пока. Просто — рядом.
И в этот момент что-то внутри меня дрогнуло. Потому что впервые за долгое время он не был тем Мишей, которого я хотела придушить. Он был... собой. Настоящим. Без колючек. Без бравады.
И я, кажется, тоже была настоящей. Только с ним.
— У тебя всегда были дурацкие идеи, — прошептала я.
— Но ты всегда их слушала, — ответил он.
Мы сидели в этом кафе, в свете фонарей, среди звуков посуды и чужих разговоров. Мир за стеклом был весенним и влажным. Я чувствовала его запах — дерева, дыма, чего-то сильного и живого. Я чувствовала, как внутри меня что-то начинает меняться. Не быстро. Но ощутимо.
И, возможно, впервые я не хотела уходить.
Мы ели молча, но это молчание больше не казалось тяжёлым. Оно было... выдохом. После урагана. После тысяч уколов, обидных слов, глупых подколов и хлопков дверей, от которых дрожали стены.
Впервые — тишина, в которой можно было дышать.
Я ковырялась вилкой в салате, не особо замечая вкус. Мысли прыгали, спотыкались друг о друга, но где-то внизу, под рёбрами — там, где обычно живёт тревога, — поселилась странная лёгкость. Будто стало... чуть тише внутри.
Чуть проще.
— Хочешь прогуляться? — вдруг спросил он.
Я подняла на него взгляд.
— Сейчас?
— А у тебя срочные дела? — усмехнулся Миша, подняв одну бровь.
Я закатила глаза:
— Ну, вообще-то я планировала вернуться домой, налить себе ванну, включить какую-нибудь тупую комедию на фоне и заснуть под шум диалогов.
— Можем заснуть в разных углах одного дивана, — пожал плечами.
— Фу, — фыркнула я. — Мы даже не друзья.
— Тогда начнём с прогулки, — подмигнул он. — Глядишь, через месяц будешь звать меня «зай».
— Только если у меня отнимется язык.
Он встал первым и, не дав мне даже дотронуться до сумки, расплатился. И, странное дело... это не раздражало.
Просто... было.
На улице пахло сырой листвой и свежим дымом — тем, что витает над кострами во дворах, когда сжигают остатки садов. Воздух был влажным, прохладным, будто на губах осталась капля дождя. Тротуары были усыпаны кленовыми листьями, словно город надел старый шерстяной плед. Я вдыхала этот запах — земли, ветра, холодного воздуха — и ощущала, как напряжение внутри растворяется.
Миша шёл рядом, руки в карманах, плечи чуть сутулились — как всегда. Его рука почти касалась моей, но не прикасалась. Мы молчали. Просто шли. И воздух между нами был каким-то... хрупким. Но тёплым.
— А помнишь, как ты залила мне рюкзак водой в восьмом классе? — вдруг сказал он.
Я усмехнулась, глядя вперёд:
— Не залила, а уронила.
— В бассейн. Целиком.
— Ты сам виноват.
— За то, что обозвал тебя ведьмой?
— За то, что назвал меня "кривоногой истеричкой с фобией отношений".
— Так я ж уже тогда знал, что влюблён.
Я остановилась. На секунду замерла. Он тоже.
В его глазах — тёплый огонь, будто отражение вечернего фонаря, сквозь ветви, лишённые листвы. Тот самый блеск, от которого у меня всё сжималось в груди.
— Ты идиот, — прошептала я.
Он кивнул, чуть улыбнувшись:
— Зато честный.
И вот в эту секунду... мне действительно захотелось его поцеловать. Не потому что было нужно. Не потому что он выглядел красиво в свете фонаря. А потому что он был настоящим. Настолько настоящим, что от этого было почти больно.
Я отвернулась. Глубоко вдохнула осенний воздух, как ледяную воду — резко, жадно.
— Пошли, — сказала я.
— Куда?
— Всё равно. Главное — не домой.
Он догнал меня, и его пальцы на секунду коснулись моей руки. Не обнял. Не схватил. Просто лёгкое прикосновение.
Как будто спрашивал: «Можно?»
Я не отдёрнулась.
Мы шли медленно, не спеша. Как будто боялись, что резкий шаг разрушит хрупкое, только зарождающееся что-то между нами. Воздух стал холоднее, но не колючим — он был свежим, бодрящим, как мята. Миша слегка поёжился и засунул руки глубже в карманы, его дыхание стало заметным в свете редких фонарей, разбросанных вдоль тротуара.
— Машина у тебя где? — спросил он, чуть склонив голову ко мне.
— Рядом, — кивнула я в сторону соседнего переулка. — На парковке возле кофейни. Ты же знаешь, здесь и папа с твоим отцом недавно открыли новую точку. Я подъехала.
— А я прошёлся, — усмехнулся он. — Прогулка от дома до кафе — единственная возможность в этом дне почувствовать себя человеком.
— Всё так плохо?
— Нет. Просто в машине не проветришь голову. А с тобой — можно.
Я чуть опустила глаза. Эти слова... Я не знала, как на них реагировать. Они были простыми, не громкими. Но попали точно туда, где всё это время было пусто.
Мы свернули за угол, и моя белая BMW 2 Series Coupé блеснула в свете фонаря, стоя на парковке — капот ещё хранил капли дождя, который моросил утром. Я остановилась у водительской двери, облокотилась спиной о прохладный металл.
— А поехали на море? — спросил он.
Я замерла, держась за край двери. Обернулась через плечо.
— Сейчас?
— Сейчас. Осень же. Море в такое время — как откровение. Всё равно домой не хочешь.
Он стоял чуть в стороне, руки в карманах, ворот куртки поднят, глаза — серьёзные. Без игры. Без фраз-укольчиков. Просто Миша. Тот, с которым в голове вдруг стало тише.
Я закрыла дверь, обошла машину и встала напротив него.
— Поехали.
Он сел на пассажирское место, как будто делал это тысячу раз. Спокойно, уверенно. Не глядя, пристегнулся, слегка сдвинул сиденье назад и закинул одну ногу на другую. Я запустила двигатель, и мы мягко выехали на пустую улицу, утонувшую в тёплых тонах фонарей.
Музыка в колонках сменилась — Montell Fish, и отголоски его голоса вплелись в ритм моих мыслей.
Мы не говорили. Только ехали. Мимо опавших деревьев, мимо вывесок с приглушённым неоном, мимо горящих окон, в которых — чужие жизни. А у нас своя. На пару часов — своя.
В салоне пахло моими духами L'Interdit Rouge, кожей сидений и айкосом, который я прикурила на ходу. Миша чуть приоткрыл окно, впуская холодный воздух и запах осеннего города. Мы молчали, но теперь в этом молчании был смысл. Оно согревало.
Когда мы подъехали к набережной, вечер окончательно сгустился в бархатную тьму. Вдалеке тихо пела вода — лениво, сдержанно, словно устала от летней суеты. Фонари отражались в её гладкой поверхности, будто капли янтаря. Ветер тянулся к лицу, прохладный, бодрящий, с запахом соли и мокрой древесины.
— Красиво, — тихо сказала я, заглушая мотор.
— Очень, — отозвался он и посмотрел не на воду — на меня.
Мы вышли. Я натянула кожаный бомбер, обняв себя руками. Миша не предложил свою куртку, и я была ему за это благодарна. Не нужно было этих жестов. Всё уже было. Достаточно.
Мы прошли немного вперёд, подошли ближе к перилам. Волны медленно катились к берегу, обнимая его мягко, почти вкрадчиво. Я оперлась ладонями о холодный металл, вдыхая глубоко. Осень пахла терпкой тишиной.
— Ты ведь помнишь, что мы всегда дрались из-за всякой ерунды? — спросила я.
Он кивнул.
— И, скорее всего, ещё будем.
— Но... мне кажется, если бы я могла выбирать, с кем ругаться всю жизнь, — я повернулась к нему, — это был бы ты.
Он улыбнулся. Не нагло, не снисходительно. А как-то... по-человечески.
— Спасибо, ведьма.
— Пожалуйста, истерик.
Он вдруг подошёл ближе, медленно, будто проверяя — не отступлю ли. Я не отступила. Его рука легла на перила рядом с моей. Тёплая. Большая. Сильная. Пальцы почти касались моих.
— Можно? — тихо спросил он.
Я посмотрела на него. На этот взгляд, в котором было столько — и прошлое, и настоящее, и, возможно, что-то, отдалённо похожее на «потом».
Я не ответила. Просто коснулась его пальцев своими.
Море шептало. Оно всегда знало больше, чем люди. Больше, чем мы. Оно слышало признания и прощания, детский смех, слёзы, слова, которые не осмеливались говорить в тишине спальни. Но здесь — можно было.
Я смотрела, как в темноте растворяются огни — медленно, мягко, как растворяется страх. Миша стоял рядом, его локоть касался моего, но не навязчиво — просто чтобы знать, что мы оба здесь. Сейчас.
— Когда ты впервые начал меня ненавидеть? — спросила я вдруг, не глядя на него.
Он не ответил сразу. Вдохнул глубоко, как будто запахи соли, мокрого бетона и табака могли подсказать ему правду.
— Когда понял, что ты умеешь задевать именно туда, где больно, — наконец сказал он. — А ещё... когда мне стало не всё равно.
Я кивнула. Губы тронула кривая усмешка — не злая, скорее грустная. Потому что я поняла, что у меня всё было так же.
— А ты? — спросил он в ответ.
— Когда заметила, что ты больше не смотрел на меня, как раньше. А потом... когда стал смотреть слишком внимательно.
Он усмехнулся, выпрямился, взъерошил волосы.
— Ну так что, ты всё ещё хочешь в ванну и какую-то фигню на фоне?
— Уже нет, — я прищурилась. — Ты испортил мне планы. Теперь придётся слушать, как ты страдал от моей ледяной красоты в пятом классе.
— В пятом я ещё думал, что ты мальчик. — Его глаза блеснули.
— Придурок.
— Ведьма.
И снова — тишина. Но теперь она была... домашней. Как старая плёнка с детства. Как шарф, пахнущий корицей и чужим кофе. Как мы. Возможно, теперь — уже мы.
Я повернулась к нему.
— Мы ведь оба понимаем, что это не просто дружба?
Он кивнул, серьёзно.
— Понимаем. Но не хотим спугнуть.
Я вздохнула. Ветер пробежался по щекам, растрепал волосы. Он поднёс руку и убрал прядь, небрежно, но бережно. Его пальцы задержались у моего виска, и я не отстранилась.
— Мы, кажется, впервые не дерёмся, — прошептала я.
— Пока, — улыбнулся он.
— Пока, — кивнула я. — Завтра ты опять скажешь, что у меня характер говно.
— А ты скажешь, что я ничтожество.
— Потому что ты им и являешься.
Он рассмеялся, громко, искренне. И я, чёрт побери, тоже.
А потом мы снова замолчали — в этом странном, колючем, прохладном и уютном осеннем вечере, где было место правде. И чему-то похожему на начало.
Мы шли медленно. Молча. Как будто боялись нарушить хрупкое равновесие, что зависло между нами с тех пор, как море убаюкало наши страхи. Тротуар был мокрым, блестел в свете уличных фонарей, отражая разбросанные листья, словно куски янтаря, запутавшиеся в лужах.
Я слышала, как под моими каблуками постукивает плитка. Миша шёл рядом, руки в карманах, плечи подняты от холода, но не торопился. Листья шуршали под ногами, ветер тянулся к щекам, оставляя после себя ледяные поцелуи.
— Помнишь, как в детстве ты всегда шёл быстрее? — нарушила я тишину.
— Потому что хотел, чтобы ты отстала.
— А теперь?
Он посмотрел на меня искоса, хмыкнул.
— Теперь хочу, чтобы ты догоняла.
Я усмехнулась. Он поймал мой взгляд, и на секунду — одну короткую, резкую — между нами вспыхнуло что-то тёплое, почти опасное.
Моя машина стояла в конце аллеи, под старым уличным фонарём. Капли дождя стекали по крыше, подсвеченные жёлтым светом. Она будто ждала. Как и я.
Мы подошли к ней почти синхронно. Я открыла водительскую дверь, остановилась, обернулась к нему:
— Едешь со мной?
Он кивнул.
— Конечно. Куда ж ещё.
Миша открыл пассажирскую дверь и сел, а я на секунду задержалась. Осень пахла дымом, листвой и солью. А ещё — началом. Тихим, неуверенным, но настоящим.
Я глубоко вдохнула и села за руль. Машина завелась с первого раза, фары выхватили из темноты осеннюю дорогу.
— Поставишь Chase Atlantic? — спросил он, глядя в окно.
— Я думала, ты ненавидишь мои плейлисты.
— Я привыкаю.
Я включила музыку. И поехала.
Я вела машину, не обращая внимания на ночные огни города, которые мелькали за окнами. Воздух в салоне был спокойным, наполненным только тихим рокотом мотора и музыкой, что едва слышалась. Миша сидел рядом, его молчание было тяжёлым, как всегда. Он смотрел в окно, губы сжаты, лицо напряжённое. Я старалась не смотреть на него слишком часто, но иногда не могла отвести взгляд. У него было что-то в лице — не яркое, но тяжёлое, что-то скрытое, что будто в любой момент может вырваться наружу.
Вдруг, разрывая тишину, зазвонил его телефон. Он поднял взгляд, и я заметила, как его тело напряглось.
— Настя, — произнёс он, едва не срываясь на раздражение. Он взглянул на экран и, не раздумывая, сбросил звонок.
Я повернулась к нему.
— Что случилось? — спросила я, хотя уже догадывалась, что это может быть она.
Он хмурится, несколько секунд молчит, а затем, словно не в силах скрыть, выдыхает.
— Настя, — говорит он, уже спокойнее. — Она всё ещё пытается вернуть меня. Но я не хочу быть её игрушкой.
Я не знала, что ответить. Мне было странно это слышать. В его голосе была какая-то пустота, которую я не ожидала. Мы все когда-то были в таких отношениях, но у Миши это всё как-то иначе — сложнее, жестче. Я ощущала, как тяжесть от его слов ложится на меня.
Он не продолжил, и, кажется, сам не знал, что еще сказать.
Мы приехали к его дому. Я припарковала машину возле подъезда. Мы молчали. Миша был поглощён своими мыслями, я же пыталась не думать о том, что за этой тишиной скрывается напряжение. Он взглянул на меня, как будто собирался сказать что-то, но промолчал, прежде чем выйти из машины.
— Спасибо, — сказал он, закрывая дверь, — увидимся.
Я кивнула. Мы обменялись несколькими словами, но чувствовала, что он всё ещё не отпустил свои мысли, и это было не о нас, не о том, что происходило между нами. Он ушёл в свой подъезд, и я оставалась в машине, наблюдая, как он исчезает в дверях.
Через некоторое время я поехала домой. В воздухе чувствовался запах свежего дождя, а в голове всё вертелись мысли о том, что я только что услышала. Когда я подъехала к дому, мой взгляд сразу остановился на Андрее. Он сидел на ступеньках, закинув ноги, как всегда, в кроссовках. Я заметила, что он что-то бормочет себе под нос, но, увидев меня, сразу встал.
— Как ты? — спросил он.
Я кивнула, и он взял меня за руку, будто переживал за меня больше, чем нужно. Я прижалась к нему, почувствовав тепло его тела.
— Всё нормально, — сказала я, но в голосе было что-то неуверенное.
— Пошли наверх? — предложил он.
Я поднялась к себе в комнату, где на мне сразу же осталась эта тяжесть в груди. Я переоделась в домашнее, сделала французскую косу и сняла макияж, чувствуя, как мои плечи начинают расслабляться. В ванной горячая вода окутала меня, и я погрузилась в тишину. Вода успокаивала меня, расслабляла. Я медленно закрыла глаза, поглощённая тем, как её тепло проникает в меня. Ощущение покоя, почти забытое, не отпускало.
Когда я закончила, решила спуститься вниз, чтобы хотя бы немного вернуться в реальность. Я спустилась по лестнице, и внизу, сидя на диване, меня встретил отец. Он выглядел спокойным, но я заметила, что его глаза следили за каждым моим движением.
— Где Андрей? — спросила я.
— Ушёл к себе, — ответил он. — Ты как? Всё нормально?
Я сделала шаг ближе и села рядом с ним. Он подозвал меня к себе и крепко обнял.
— мне сильно не нравится , когда ты так пропадаешь, — сказал он тихо, как-то тяжело. — Две недели... Я переживал за тебя. И мне нужно поговорить с тобой.
Я почувствовала его руку на своей спине, и всё вдруг стало настоящим, реальным. Этот момент был таким искренним, что я ощутила, как слёзы едва не подступают.
— Конечно, — сказала я, прижимаясь к нему. — Давай поговорим.
Отец стоял рядом, сдержанный и прямой, как всегда. Его взгляд был твёрдым, без малейшего намёка на мягкость, которая обычно бывает у тех, кто переживает. Он не был склонен к сентиментам, всегда говорил прямо, и я знала, что не будет никакого укрытия от его слов, когда он решит поговорить.
Когда я подошла к нему, он подозвал меня жестом. Мгновенно почувствовала, как напряжение в воздухе стало плотнее. Он обнял меня, и в его жесте не было той привычной теплоты, которую бы я ожидала от отца в таких ситуациях. Всё было строго и без лишних эмоций.
— Ты могла бы хотя бы сказать, где была эти две недели, Вика, — его голос звучал так, будто он не задавал вопрос, а утверждал. — Мы не знали ничего. Ты исчезла, и я не знал, что думать. Все твои поступки последние дни были слишком... неясными. И не могу сказать, что я не переживал. Ты взрослая, но это не означает, что можешь делать всё, что хочешь, без объяснений.
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Он был строгим, как всегда, но слова не оставляли места для оправданий. Я виновата, и это было очевидно. Мой взгляд был в пол, я не могла встретиться с ним в лицо, не зная, что отвечать.
— Отец, я... — я начала, но остановилась. Не зная, с чего начать, не понимая, как объяснить свои действия. Как объяснить это всё.
— Ты всегда была слишком упрямой, Вика. — Он перебил меня, но не грубо. Его взгляд был твёрд, но в нём не было гнева. Это было скорее разочарование, и оно резало по-настоящему. — Ты не должна была так поступать. Я понимаю, что ты взрослая, но всё это не так просто. Ты понимаешь, что я переживал за тебя, не зная, где ты, и что с тобой происходит? Ты могла бы хотя бы поделиться, если не со мной, то с мамой. Она тоже переживала.
Я попыталась что-то сказать, но он снова продолжил, и в его голосе всё-таки послышалась строгость, которая всегда настораживала.
— С Мишей, — его слова были резкими, — всё ещё слишком запутано. Я не хочу, чтобы ты снова попадала в эту кашу. Ты достойна большего, чем все эти игры и манипуляции. Подумай, что ты делаешь.
Я почувствовала, как мне стало тяжело, как это надавило на меня. Да, я понимала, что он прав. Но это не означало, что всё, что произошло, легко воспринимается.
— Я... я знаю, что ты прав, — прошептала я, подняв взгляд. — Но мне нужно было время, чтобы разобраться. Я не думала, что всё так сильно затянется. И с ним... с Мишей. Всё так сложно. Я не знаю, что будет дальше. Я не могу сразу всё понять.
Отец молчал некоторое время, не давая мне оправданий. Я чувствовала, как тягостная тишина нарастает. Он не верил в мои слова, и это было очевидно.
— Ты мне обещала, что будешь осторожна. Я надеюсь, что ты не увязнешь в этой ситуации, Вика. Ты должна думать о себе, а не о том, что навязывают другие.
Его слова были прямыми, как всегда, без жалости, без попытки меня утешить. Он был таким, и я знала, что ни о каком прощении и теплых словах в этот момент не может быть и речи. Просто — строгость, потому что он переживал и не хотел, чтобы я повторяла его ошибки. И я понимала его, как никогда раньше.
— Я обещаю, — сказала я. — Я не повторю.
Он посмотрел на меня, оценивая мои слова. И, в конце концов, кивнул. Строгий, но с лёгким оттенком смягчения в глазах.
— Хорошо. Помни, ты не одна в этом. Но думай головой, Вика.
Я кивнула, почувствовав, как тяжело дышится после этих слов. Но в их простоте был какой-то правильный смысл. Я должна была быть осторожной, должна была не быть такой импульсивной, какой часто бываю.
— Хорошо, папа, — ответила я и обняла его.
Его объятие было крепким, как всегда, но в нём не было того тепла, которое я обычно ждала. Это был момент понимания, а не простого прощения.
С этим чувством я вернулась в свою комнату, глядя в окно на ночной город.
Я лежала в темноте, не в силах заснуть. Мозг продолжал бурлить, мысли переплетались, как беспокойный поток. Свадьба. Миша. Все эти недели, разговоры с родителями, их давление, суть того, что меня заставили это принять. Я думала о том, что мне предстоит, о том, как сложно и нелепо это все. Я не выбирала этот путь, но мне было нечего сделать. Я переживала за Мишу — как он, как мы будем справляться с этим.
Я думала о нем, о том, как он тоже не может быть счастлив в этой ситуации. Я чувствовала, как его тяготит всё, что происходит, но, может быть, его было проще понять. Он был упрям и закрыт, но его молчание говорило о том, что он, как и я, переживает. Я не могла избавиться от этого чувства, что, несмотря на всё, всё будет продолжаться. И что, возможно, мы не сможем найти выхода.
И учеба. Все эти постоянные встречи, лекции, экзамены... Иногда мне казалось, что я поглощена настолько, что даже не замечаю, как время уходит. А может, это было частью моего бегства от реальности? Я пыталась думать о чём-то, чтобы отвлечься, но все мои попытки были тщетны. Сон не приходил.
Когда я, наконец, погрузилась в забытье, кошмар настиг меня быстро. Я оказалась в каком-то тёмном месте, окружённом шумом, грохотом, а рядом стояли лица, которые я не могла различить. Но их присутствие было страшным и угрожающим. Я чувствовала, как меня тянет вниз, как будто я падаю, и не могу удержаться. Вдруг я ощущаю резкую боль — будто меня бьют с силой, и каждый удар отдается в теле, как ток. Боль сжала сердце, и я не могла дышать. Я пыталась кричать, но звук не выходил. Стон был единственным, что я могла издать в этом кошмаре.
«Нет!» — пыталась крикнуть я, но моя душа была сжата в тиски, а боль не оставляла места для слов. Я мучительно пыталась избавиться от этого, но удара следовал за ударом. Это было так реально, что мне казалось, будто я действительно ощущаю физическую боль. Словно всё происходило наяву.
И вот в этот момент — я просыпаюсь. Молниеносно, как будто выдернутая из какого-то кошмарного мира. Мой пульс бешено колотится, и я чувствую, как тело покрывается холодным потом. Глубоко вдыхаю, пытаясь прийти в себя, но страх не уходит. Я оглядываюсь, и прямо перед кроватью стоял Андрей. Он выглядел растерянным и напуганным.
— Вика, ты в порядке? — его голос звучал так тревожно, что я на мгновение не могла понять, как он оказался здесь.
Я дёрнулась, но потом осознала, что он просто подошел ко мне, наверное, услышав мои беспокойные стоны и видя, как я в панике вздрагиваю.
— Я... — начала я, но не знала, что сказать. Голос дрожал. — Это было... это был сон. Но он был такой реальный...
Андрей тихо присел рядом, осторожно коснувшись моей руки, как будто и сам не знал, как мне помочь. Я чувствовала его беспокойство, и хотя он пытался не показывать этого, я знала, что его испугала моя реакция.
— Ты кричала, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Я думал, ты что-то с собой сделала. Это был просто кошмар, Вика? Ты уверена?
Я кивнула, но не могла сдержать волну эмоций. Сколько всего накопилось внутри за последние дни... Я накрыла лицо руками, пытаясь успокоиться. В какой-то момент я подумала, что, может быть, мне лучше рассказать Андрею о том, что со мной происходит. О всех этих переживаниях, о Мише, о семье, о свадьбе... Но вместо этого я просто молчала, всё равно не решаясь открыть свои мысли полностью.
— Всё будет хорошо, — сказал Андрей, встая с кровати и продолжая смотреть на меня с тревогой. Он явно не знал, что делать, но все-таки попытался быть рядом, даже если его слова были слишком простыми для такой ситуации.
Я не ответила. Слишком много было на душе.