Зацелованный Солнцем

Приятный тёплый ветерок играл растрёпанными прядями мальчика. Веснушки, медными пятнышками разбросанные на румяных щеках, блестели словно поцелуи солнца. Он весело бежал по мощёной дорожке, окружённой живой изгородью, к себе домой. Мостовая вела к небольшому ухоженному зданию с белыми стенами, увитыми алыми розами. Вокруг него благоухал сад, сплошь усыпанный спелыми яблоками. Ещё с порога Дан учуял терпкий запах кофе, который тут же разбудил в нём ярый аппетит.

— Мама! — радостно крикнул он по пути на кухню.

Женщина в белом накрохмаленном переднике, накрывающая на стол, встретила сына нежной материнской улыбкой и прощебетала:

— Погода чудесная, не так ли?

-— Я так рад, что у нас снова утром кофе.

— У нас так много запасов, так что мы можем пить его круглый год! — напомнила хозяйка и взглянула на навесные ящики, набитые под самый потолок увесистыми пачками зерна.

Дан и его мама уселись на деревянные стульчики за стол, устланный белоснежной скатертью. Они неспеша ели свежеиспечённый хлеб, щедро намазанный маслом, и мелкими глотками запивали его бодрящим напитком. Мама пила очень крепкий кофе без сахара, что всегда удивляло мальчишку. Он-то всегда добавлял себе в чашку три кубика сахара и иногда, если есть, на кончике чайной ложки немного корицы.

— Ублюдок! — вдруг закричала мама. Её доброе и светлое лицо вдруг исказила гримаса злости. Дан испугался.

В холодном поту, замёрзший, он проснулся на нарах под тонким покрывалом.

— Почему ты ещё дрыхнешь, ублюдок?! Где моё пойло? — раздался рык отца из соседней комнаты.

Дан резко открыл глаза и подскочил на кровати, приняв сидячее положение. Это был сон. В который раз ему снится домик с белыми стенами и живая мама. В который раз ему приходится просыпаться, вновь возвращаясь в суровую реальность. В тесную комнату без окон, с душным, даже удушающим воздухом, пропитанным запахом дешёвых сигарет.

Поправив красный шарф, обмотанный вокруг шеи, и, надев маску полного равнодушия, Дан идёт к отцу. Мальчик был уже бодр, как огурчик. Ничто так не пробуждает, как возгласы разъярённого родителя.

Единственным источником света в прямоугольной комнате служило маленькое узкое окошко. В полутьме расположился выцветший старый диван, на котором восседал отец Дэна и читал газету. Небритый, плешивый, с выпирающим из-под футболки пивным животом.

— Тунеядец неблагодарный, — процедил он, не отрывая взгляда от новостей, — если я не буду получать пойло по утрам, ты с голоду сдохнешь! Как я могу пойти на работу не выпив, а? — зарычал мужчина и пристально посмотрел на сына.

Дан знал, что когда отец так смотрит на него, это стопроцентно не к добру и ничто ему не поможет, поэтому заранее приготовился к худшему.

— Даже не оправдывается! Совесть проснулась что-ли? — поинтересовался мужчина, сбавив тон.

Дан ничего не ответил, а только виновато отвёл взгляд. У мальчика никогда не хватало сил возразить отцу, да и толку с этого было бы немного. Вдруг у него жутко заболела и закружилась голова, будто тысячи игл разом впились в мозг. Это началось ещё вчера вечером и именно поэтому он не принёс выпивку отцу. В приступе боли мальчик схватился за неё холодными, как лапы у лягушки, руками.

— Дорогой, — с наигранной ласковостью начал отец, проигнорировав болезненный жест сына, — такое тебе с рук не сойдёт. Это слишком роскошно для тебя — просыпаться в семь тридцать восемь, а не как тебе положено — ровно в семь тридцать. — он немного помолчал, потом встал, держа сына в напряжении. Он обожал это чувство, когда его боялись, не знали, что он сделает в следующую секунду, — Моё настроение испорчено.

Теперь Дан услышал фразу, после которую неизбежно следует как минимум удар. Сгорбленный и мрачный, отец походил на старого ворона. Хотя ему было только сорок, выглядел он гораздо старше своих лет. Прямо как дед — поседевший, сморщившийся.

Большая хваткая рука наотмашь ударила мальчика по лицу, сбив его с ног. Худащавое тело соприкоснулась с заскрипевшими половицами. На веснушчатой щеке закраснел обжигающий след. У Дана и без пощёчины кружилась голова, так что он ещё раньше ожидал встречу с полом. Отец нанёс ещё несколько ударов по обессиленному телу, которое пребывало в безсознательности сразу после первого же удара. Мужчина удивился. Почему Дан вдруг отключился после одного ничтожного ударчика? Это разозлило его ещё пуще и он пошёл на крайние меры. Отец схватил сына за шиворот и потащил на улицу.

Оголённые руки мужчины застала врасплох прохлада. Он ненавидил осень, а особенно осеннее утро с его холодами и туманами. Деревенские приземистые домики вдали, будто сторонясь дом с покосившейся крышей и лес рядом с ним, закутались во мглу, словно ребёнок под одеяло, опасаясь подкроватного монстра. Лес же стоял, молчаливый и грозный, неприступной жёлто-зелёной стеной. Даже солнце, больше походившее на размазанную кляксу, боялось его, лишь немного касаясь остроконечных верхушек сосен первыми золотыми лучами рассвета.

В деревне Флумонд все боялись этого леса. Многие полагали, что он проклят. Но эти слухи не были беспочвенны. Всякий, кто посмел вступить под его кроны, никогда не возвращался. Жители строили свои догадки: кто-то считал, что в лесу много диких животных, кто-то, что в лесу живёт обезумевший лесник или сбежавший маньяк-убийца, а кто-то предпологал, что это коварство потусторонних сил.

Майрона(так звали отца Дана) никогда не интересовал этот лес. Скорее всего, он был из тех кто держался мнения о том, что лес оккупировала стая голодных волков, которые имели хитрость найти регулярный источник поставки двуногого мяса.

Рядом с покосившейся избой расположился сарай, измученный непогодами. Угол свеса крыши был снесён прошлогодней метелью; бревенчатые стены в некоторых местах облепили прибитые доски, покрывающие дыры; обветшалую дверь надлежало открывать медленно и аккуратно, ведь она гораздо старше этого сарая.

С противным писком Майрон отворил её, волоча за собой бледнолицого сына. Сонное солнце заглянуло в тихий сумрак помещения, осветив дряхлый пол и лавочку с замызганными тряпками. Отец швырнул Дана на пол и, даже не посмотрев на него, с осторожностью запер дверь.

Майрон вдруг злорадно рассмеялся, представляя как тот страдает. Будет полезно этой бестолочи чуток помёрзнуть и поголодать! Тогда будет как шёлковый. Расплывшись в подлой ухмылке, он потёр щетину, уже видя перед собой жалкое и покорное лицо Дана, его сдавленный, полный страха голос, молящий о еде и тепле.

Спустя неопределённое время Дан очнулся. В голову тут же ударила искромётная боль, заставляя его сморщиться. Когда мигрени сошли на нет, мальчик отчётливо разглядел потолок. Если бы у него на старости лет спросили сколько на нём балок вдоль и поперёк, сколько царапин, извилин и других повреждений, он бы не напрягаясь назвал точное число. Ему не впервой случалось вот так лежать в этом захламленном сарае. Особенно мучительно это было зимой — тогда Дан промерзал до самих косточек.

Вы могли бы подумать что Дан ненавидит своего отца, но это было не совсем так. Он помнит время до смерти матери. Тогда отец был совершенно иным. Майрон улыбался так же тепло, как и мама. Да, он был с характером, строгий, но это не мешало ему проявлять заботу и доброту. Дану всегда становится больно и стыдно, когда в момент получения удара, в его голову прокрадывается мысль о ненависте к отцу. Так нельзя! Ведь Майрон на самом деле хороший. Просто горе оставило серьёзный отпечаток в его сердце, и всю злость и грусть, накопившуюся в нём, он выплёскивал на единственного близкого человека, которой у него остался — на сына.

Дан хочет, чтобы отец стал прежним. Хочет этого уже четвёртый год. Но с каждым днём злость Майрона будто бы усиливается, удары становятся хлеще, наказания жёстче. Дан не знал почему это происходит, но вновь и вновь придумывал оправдания для родителя. И всё же он грустил. Порой он чувствовал себя котёнком, выставленным из дома. И неважно, любили ли его до этого или нет. Теперь он — изгнан.

Мысли его мешались, тяжелели, комкались, словно загустевший клей. Всё было слишком сложно и запутано. Бессилие и беспомощность в очередной раз напомнили о себе. Дан заплакал. Горячая солёная жидкость сорвалась с уголков зелёных глаз и побежала по бледным щекам, скатываясь к подбородку, капая на шарф. Вдруг стало холодно, стадо мурашек пробежалась по коже. Плавающая картинка позволяла разглядеть мальчику только тоненькие струйки солнечного света, льющиеся через мелкие отверстия в потолке, в которых безмятежно плясали пылинки.

Он вспомнил уже не раз повторяющийся сон. Такой же ласковый, как и руки матери. Ему, казалось, такому взрослому четырнадцатилетнему мальчику, вдруг захотелось прильнуть к ней, обнять, поцеловать... Это желание, глубоко запертое в чертогах его души под строгий замок, наконец вырвалось наружу, приобрело ясный вид и отдалось новым потоком слёз. В этот раз он заревел белугой — неистово и громко, не сдерживаясь. Доселе ему не выпадал шанс взять и расплакаться. Даже ночью он не мог позволить себе такой роскоши. Ведь наутро опухшие глаза и насморк без сомнений вызовут подозрение и злобу отца. Теперь мальчик не жалел о том, что его закрыли в сарае. Только здесь, взаперти, он чувствовал свободу. Наконец два ручья прозрачных слёз иссохли, оставив на осунувшемся лице мальчишки алые следы. Он пару раз хлюпнул вздёрнутым носом и с помощью рук присел у холодной тёмной стены.

Живот предательски заурчал, выпрашивая пищи. А в горле встал ком, какой бывает после долгих рыданий. Годами подавляемая грусть сегодня излилась слезами. На душе Дану сразу стало легче, в кои-то веки он смог выдохнуть. Только выпустив эмоции наружу, мозг может начать рассуждать здраво. Он ужаснулся, когда взглянул на свою ситуацию со стороны. Четыре года он прожил в муках, в избиениях.

Надо что-то предпринять. Дан теперь ясно понимал, что отец неисправим. Он слишком убит горем. Только сейчас мальчик додумался, что скорее всего, отец уже не любит его как прежде. Его голову затуманил алкоголь и необратимое прошлое. Дан проникся искренним сочувствием к родителю, когда осознал, что его широкая спина уже не сможет защитить, словно гора, ни его самого, ни мальчика. Теперь она согбенная, сутулая, будто прогнувшаяся под весом невидимого креста. Голубые глаза, некогда походившие на спокойную морскую зыбь, теперь стали колючими, холодными и обозлёнными на весь мир.

Но куда ему идти от отца? Куда? Ему совсем некуда деваться. В деревне его никто особо не лелеял. Считали либо странным, либо грустным, либо и то и другое. Выходит, нет смысла уходить от отца. Пусть даже он не любит его как прежде, но содержит, даёт кров. И возможно, где-то в глубине души ещё не погас огонёк отцовской любви. Вероятно это только тлеющие угли, но уж точно не полное равнодушие!

Внезапно Дана стрелой пронзила идея, — наглая и до безрассудства смелая — идея, посещающая мечтателей-авантюристов. Сбежать в лес. В лес, из которого ещё никто никогда не возвращался. В проклятый лес без выхода. В лес пропавших. В лес смерти. И эта идейная стрела сопровождалась ещё одной безумной мыслью: «Вдруг людям было настолько хорошо в лесу, что они не захотели возвращаться?». Теперь лес предстал для Дана в новом свете. Лес сбывающихся желаний. Лес надежды и мечты. А вдруг мама вовсе не умерла? Ведь её тело так и не нашли в то злосчастное утро. Давно поблёкшие глаза Дана вдруг заискрились всеми позитивным чувствами сразу. Не зря же ему снится один и тот же сон каждую ночь! Мама определённо ждёт его, зовёт к себе.

Окрылённый, мальчик подскочил с пола и это неосторожное движение отозвалось очередным приступом боли. Но ничто не могло остановить его. Он подбежал к двери и с силой попытался открыть её — сначала тяня на себя, потом вперёд. Ветхая дверь немного пошатнулась, но ослабевшому болезнью Дану никак не удавалось сломать её. Мальчик принялся рыскать глазами в поисках вещи, которая могла бы помочь сотворить выход. Как жаль, что здесь нет топора или лопаты. Его взор приковала кучка дров, из-под которой выпирало что-то деревянное округлой формы. Этим оказалась ручка граблей. Дан несколько раз, напрягаясь до боли в висках, ударил по двери. Результат не заставил себя ждать — одна из досок отлетела и звучно приземлилось около босой ноги мальчика.

Но тут он осёкся, рука с граблями, словно окаменев, застыла в воздухе. А как же папа? Вряд-ли Дан будет счастлив, даже если встретится с мамой. Жить с мыслью о том как плохо одному из его родителей было бы невывносимо. Так не пойдёт. Нужно обязательно поделиться своей догадкой с папой.

Звук приближающихся шагов. Почему отец так рано воротился с работы? То, чего Дан ожидал меньше всего. Он судорожно ставит грабли около стены, чтобы хоть как-то избавиться от улик. Но ручка предательски соскальзывает и с грохотом приземляется у двери, которая начинает медленно открываться, впуская полосу ослепляющего света. Дан шумно сглатывает слюну. На пороге появляется рослая сгорбленная фигура отца. Вечно сведённые у переносицы кустистые брови сводятся ещё сильнее, выстраиваясь в сплошную линию. Хмурый рыбий взгляд падает на дрожащего Дана. Мужчина поджимает губы, прищуривается. Наконец его рот раскрывается и он изрекает:

— А куда это мы намылились?

В его голосе чувствалось удивление. До этого момента Дан никогда не предпринимал никаких попыток противиться отцу, перечить его словам или избегать наказания. Майрон привык к идеальной покорности сына, а тот привык идеально покоряться. Мужчина никак не мог переварить, обработать этот странный поступок. Он был в ступоре. И это вывело его из себя.

— Послушай, я просто... — хотел объясниться Дан.

— Урод... - перебив сына, начал он, оскалившись, — ты имеешь смелость ослушаться меня? — от злости он скрипнул зубами. — Ну-с, посмотрим...

— Подожди! — истошно воскликнул Дан.

Майрон грубо схватил мальчика за плечо, чтобы тот не упал, и коленом зарядил ему в живот. Он согнулся пополам, схватившись за место удара. Отец толкнул его к выходу. Дан едва успел выставить вперёд ладони, дабы не упасть лицом в землю. Он повалился набок на протоптанную тропинку. Пыль внесла серый оттенок распластавшимся по грунту рыжим волосами.

— Вставай, иди! Чего разлёгся?! — нагнувшись к лицу сына, отец гаркнул настолько громко, что у Дана зазвенело в ушах.

Тому ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться. Но не успел он встать во весь рост, как ботинок Майрона пнул его в ногу под коленом. Дан снова упал, вовремя подперев подбородок спасательным локтём. От неожиданности и от незнания что будет дальше, он начал дрожать ещё сильнее. Мальчик услышал тихий смешок за спиной, но не смел обернуться.

— Почему ты всё ещё на земле, ничтожество? — громко спросил мужчина. Ему понравилось как прозвучало последнее слово и он повторил его снова: — Ничтожество!

Отец силой заставил мученика подняться и продолжил в том же духе: как только Дан поднимался, его тут же сбивали с ног.

— Пока ты не подымешься, я не перестану тебя бить, слышишь?!

Тело Дана изнывало под бесконечными оплеухами, толчками, подзатыльниками и пинками. Он находился как во сне и не хотел верить что сейчас его мучит собственный отец. Родной — единственный родной! — ему человек сейчас наслаждается его болью и страданиями. Когда Дан уже с головы до пят был покрыт ссадинами и синяками, Майрон вдруг развернул его к себе и тихо сказал:

— Ты мне больше не сын. Убирайся, чтоб я тебя более не видел.

В глазах отца сверкнул необычайно ледяной огонь. Такого презрительного взгляда Дан отродясь не видел. Это взгляд садиста на поражённую, сломленную, уже ненужную жертву. Лёд этих колючих голубых глаз прожёг сердце Дана насквозь. Теперь он взаправду превратился в выставленного котёнка. Окончательно. Что-то внутри, хрупкое и одновременно твёрдое, переломилось в нём. Неужели это был тот самый главный стержень, который заставляет человека жить дальше?