Перемена
Звонок прозвенел надрывно, резко, совершенно неожиданно. Одиннадцатый «а» в испуге дёрнулся. Ученики переглянулись. Галина Андреевна осмотрела поверх очков испуганных ребят, которые даже не шелохнулись после звонка, хотя обычно каждый из них судорожно начинал собираться поскорей на выход из кабинета, словно до этого их тут пытали.
Возле доски замер Александр Кузин. Насколько помнила Галина Андреевна, он и его дружки — Родионов и Шишов — после звонка всегда куда-то убегали, сталкиваясь в дверном проёме и шумно вываливаясь в коридор. Но вот он, стоит, озабоченно оглядывается по сторонам, будто боится, что его тут бросят одного.
— Чего притихли? – удивлённо раскрыв рот и глаза, спросила Галина Андреевна. – Что-то случилось?
Каждый из одиннадцатого «а», словно они договорились об этом действии, синхронно замотали головами, отрицая предположение. Галина Андреевна опешила: редко она встречала такой синхронности. Обычно такое происходило только если дети сговаривались на какую-нибудь пакость. Эти же за урок ничего не сделали. Да и не наблюдалось ранее у них никаких наклонностей к тому, чтобы мучить учителей. Правда вот Наталья Сергеевна утверждала, что класс хотел её сегодня с утра пораньше довести до истерики, до нервного срыва. Но, как она сказала, вовремя пресекла их затею: дети признались и успокоились.
Однако Галина Андреевна видела, что с учениками этого класса что-то происходит. Они вели себя не как обычно. Например, Настя Полякова никогда не упускала возможно поговорить в Беловой. А Жуков часто хихикал вместе с Фёдоровой, словно она его там щекотала. Но самым необъяснимым показалось Галине Андреевне поведение Марины Ларионовой – девочка была грустна. И если в начале урока она была просто хмурой, то с каждой минутой на её лице всё больше проступала темнота, создавая из неё угрюмую, ничем не примечательную особу. Раньше радость, которая обычно прямо-таки кипела в Марине, проглядывалась невооружённым глазом, но сейчас всё было иначе.
— Ладно, — сдаваться не хотелось, но Галина Андреевна видела их недоверчивые, непонимающие, испуганные взгляды: и чего они не могут понять? – Может не ясен материал?
— Нет. Всё ясно. Понятно. – Стали на разные лады тихо и скромно повторять ученики.
Стандартные ответы — Галина Андреевна давно научилась не верить им. Но ладно. Смысла задерживать одиннадцатый «а» больше не было.
— Тогда на следующем уроке я проверю, как вы запомнили материал, — Галина Андреевна хитро поджала губы, ожидая, что дети сами догадаются о её решении. – Например, с помощью самостоятельной или контрольной.
Кто-то на задних партах фыркнул, то ли смешливо, то ли безразлично. Но больше никакой обратной связи не последовало. Галина Андреевна ожидала более бурной реакции: возмущения, споров, просьб. Если бы они начали ныть и уговаривать её не проводить самостоятельную, она бы их просьбам вняла. Но такой ответ ввёл учительницу в ступор. Не зная, что ей добавить для того, чтобы расшевелить квёлый класс, Галина Андреевна лишь махнула рукой.
— Что ж, тогда можете идти.
Они не торопясь поднялись и стали собираться, при этом аккуратно переглядываясь, словно это им было запрещено. И тихо ушли в шум перемены.
— Галина Андреевна, можно оставить сумки? – на пороге класса возникла староста восьмого «б».
Галина Андреевна рассеянно кивнула, думая, что сегодня в первую субботу февраля одиннадцатый «а» ведёт себя крайне необычно.
*
Одиннадцатый «а», словно стайка перепуганных птиц, вышли в коридор. Они толпились в середине крыла, не зная, что делать дальше.
— И что, так и будем ходить по урокам, словно ничего и не произошло? — не выдержала Виолетта.
Её чуть потряхивало, но не от страха, а от неизвестности. Было невыносимо представлять себя снова школьницей. Да сколько можно это терпеть?!
— А есть другие предложения? — слегка апатично отозвался Павел, рассматривая пронёсшуюся мимо десятиклассницу.
— Эй! — воскликнула Виолетта, словно он лично её оскорбил тем, что засматривался на других. Но потом понизила голос и тихо зашипела: — Мы вообще-то попали незнамо куда...
Но её тотчас прервали.
— Как незнамо куда? Мы же дома... — возле неё стояла Соня и с благоговение произнесла «дом», будто это всё объясняло.
— Именно! — пискнула Виолетта. — Но нас тут не должно быть. Люди, да вы что? Мы же с ума посходили с вашей бормотухи. Кто вообще принёс водку?
Локоны, которые Виолетта успела отлежать на первом уроке, чуть выбились из причёски. Разметались, как у Горгоны. Павел успокаивающе её похлопал по плечу, но она лишь сбросила его руку и выжидающе посмотрела на одноклассников.
— Мы не сходим с ума, — выступила вперёд Олеся, стараясь не делать резких движений. Она догадывалась, что сейчас такой момент, когда им надо хоть что-то решить, хоть к чему-то прийти. — Это всё происходит в самом деле. Возможно, мы попали в прошлое, чтобы что-то решить в нём. Может нас выкинуло обратно в десятый год и тогда нам придётся снова прожить то, что мы уже прожили. — Олеся тяжело сглотнула. — А возможно нам это снится. Такое бывает. Особенно если все люди находятся в одной комнате.
— То есть вариант издевательства над нами и какого-нибудь шоу Трумана мы не рассматриваем? — встрял в разговор Александр.
— Думаю, такое маловероятно, — мотнула головой Олеся. — Посмотри на нас. Мы изменились. Но всё помним. И признаки времени указывают на десятый год. Просто... всё так реально.
Олеся внимательно смотрела на выходящую из кабинета Галину Андреевну. Учительница снова подозрительно окинула класс, который (о чудо!) находился вместе даже на перемене, хотя раньше всегда разбивался на многочисленные группки, которые редко пересекались в одном месте, кроме как в классном кабинете.
— Что там у нас дальше? А то математичка уже подозревает нас в заговоре, — прошептала Олеся.
На этот раз Прасковья была готова. Она заранее глянула в дневник, отыскав его в самом верху портфеля: и почему он ей раньше не попался? Гад!
— История, — проговорила она одновременно с Владимиром. — Второй кабинет.
Прасковья покраснела и втянула голову в плечи, боясь, что сказала больше положенного. Но со стороны Владимира не последовало резких слов, наоборот, он бодро улыбнулся ей и направился за одноклассниками, которые стройной гурьбой начали спускаться на два пролёта вниз.
*
— Закрыто, — подытожил Артём, дёрнув дверь на себя.
— Тогда можно и поговорить. В этот раз мы не должны вызвать подозрений, — Олеся воровато огляделась, словно их кто-то мог подслушивать.
Олеся глянула на один из свободных подоконников: вот там можно было притулиться. Для видимости стоило достать учебник, чтобы никто не заподозрил, что они разговаривают между собой: одиннадцатый «а» был не сильно дружен. Не зря Галина Андреевна косо на них посматривала.
— Значит так, — подытожили Олеся, доставая учебник истории. Одноклассники слушали её, с радостью отдавая пальму первенства хоть кому-нибудь в руки. Никто не хотел нести ответственность за большое количество человек. А Олеся у них была старостой в одиннадцатом классе и многое помнила. Скорей всего. — Предлагаю, сильно не выделяться.
— Да мы уже выделились, — хмыкнул Павел, но на него тотчас кто-то шикнул.
— Верно, своей сплочённостью мы привлекаем внимание. Но тут уж ничего не поделаешь: думаю, нам надо держаться вместе.
— А что делать с уроками? — подала позади голос Катерина. Ей не терпелось отправиться домой, чтобы проверить на своих ли местах то, что... нет, кого она любила в десятом году.
— Нам надо закончить этот день в школе, — безапелляционно заявила Олеся.
Одноклассники застонали.
— Почему-у? — протянул Максим. — Мы же взрослые! Какие нафиг уроки?
— Да уж, — ухмыльнулась Олеся. — Взрослые. А ведёте себя как дети. Если мы пойдём домой сейчас, то родители всполошатся. И учителя в том числе. Мы привлечём ещё больше ненужного внимания. А если его привлечь и с ним не разобраться, то вечером у нас не будет возможности встретиться.
— А зачем нам вечером встречаться? — не понял Андрей.
— Чтобы попытаться вернуться обратно.
Одиннадцатый «а» притих. Только из вестибюля слышен был гул школьников.
— Ты знаешь, как это сделать? — наконец опомнилась Настя Изотова. Несмотря на то, что ей нравилось учиться в школе, и она была не против снова стать молодой и красивой, а не разбомблённой мамашей, Настя понимала, что многое из того, что любила она оставила в двадцатом году: и сына, и довольных родителей, и независимость, и интересную работу. Конечно, возвращаться в полупустую квартиру в городе было грустно: тут-то она жила с родными. Но всё равно ей хотелось обратно. Она не понимала для чего тут оказалась. Для чего они тут оказались.
— Есть теория, — пожала плечами Олеся. — И интуиция мне подсказывает, что она верная.
— Интуиция, — фыркнул Александр, осматривая одноклассников для поддержки, но никто больше ничего не сказал. — Да какая интуиция? Что за бред? И не буду я вести себя как школьник. Это глупо.
— Может и то, что ты находишься здесь тоже глупо и ты сможешь логично объяснить произошедшее? — начала заводиться Олеся. — Ты хочешь пойти домой и посмотреть, что там происходит?
Александр запнулся. Домой он точно не хотел. Насколько он помнил в десятом году у папы и мачехи были ещё романтические отношения, и они постоянно обнимались, дотрагивались друг до друга, тайком, как им казалось, целовались.
— Нет, — Александр покачал головой.
Чтобы не травить себе душу, Михаил даже не посмотрел на брата, прекрасно понимая, что на лице Александра увидит брезгливость.
— Может ты тогда хочешь сходить прогуляться по посёлку и поискать что-нибудь? — продолжала Олеся.
— А вот это можно, — Александр оживился. — Может где-нибудь на стройке получится найти кротовую нору.
Класс замолчал.
— Хм, а это мысль, — неуверенно поддержал его Владимир. — Мы же как-то попали сюда.
— Верно, как-то попали, — устало ответила Олеся. — Только заметьте, что мы попали «сюда» через «здесь». То есть в школу мы попали из школы. Поэтому я не вижу смысла в том, чтобы ходить в центр, или на стадион, или в ДК. Или ещё куда. Кроме дома.
— Ну а домой-то нам зачем? — опять не понял Павел.
— Говорю же, чтобы не привлекать внимания. Если мы не придём, нас начнут искать, — объясняла Олеся. — А так мы придём. Посидим. Соберёмся и пойдём на вечер встречи. Всех же должны отпустить? Как-никак выходной впереди, вечер можно и отдохнуть.
Олеся тяжело вздохнула, заранее представляя словесную баталию с мамой, которая не была сторонницей школьных увеселительных вечеров.
— Подытожим: мы заканчиваем уроки, причём весь день учимся, как обычные школьники, потом идём домой, а дальше приходим на вечер встречи выпускников. Так? — подвела итог Виолетта.
Олеся кивнула, сама понимая, что весь этот день выглядит невероятно дико. Как они могли так попасться? И почему именно они? Да что у них за класс такой?
— А дальше что? — вклинился с главным вопросом Артём.
— После концерта мы пойдём в наш кабинет, снова запрёмся там и будем пить водку. Кстати, у кого-нибудь есть дома бутылка, чтобы не покупать? — Олеся старалась говорить беззаботно, но недоверчивые лица одноклассников сбивали её.
— То есть нам надо будет повторить всё, что происходило в двадцатом? — задумчиво спросила Настя Аникина.
Олеся кивнула, боясь сказать лишнего слова.
— Прям всё? — с улыбкой посматривая на Виолетту усмехнулся Павел.
Виолетта одарила его недобрым взглядом, хоть щёки её и загорелись, а потом достаточно громко отчеканила:
— Что. За. Глупая. Идея? — От недовольства и нервов Виолетта чувствовала, как горят уши, словно только вчера она отмечала десять лет и бабушка тянула её за эти самые уши.
— Ничего не глупая, — вскинулась Олеся, хоть и старалась держать себя в руках. — Это должно сработать.
— Откуда такая уверенность? — заинтересовано глянула на неё Настя Полякова: пить второй раз за два дня (или за день?) не сильно-то и хотелось.
— Говорю же, интуиция. Мы должны замкнуть магический круг, — разволновавшись выпалила Олеся.
— Чего? — прыснул Павел. — Магический круг? Ты что, в ведьмы подалась?
— Нет, — замялась Олеся. — Это так, увлечение. Но поверьте. Чувствую, что надо сделать именно так.
— Да, конечно, — Александр глянул на кривящего губы Павла, в лице которого наконец нашёл себе скептика-собеседника. — Уроки я закончу. Но не более. Пока есть возможность, лучше действительно держаться вместе. Но вот идея с вечером встречи — бредовая.
— Нет! — Наконец воскликнула Олеся, не выдержав, но тут же осеклась. Поняла, что своими силами не сможет убедить одноклассников. Тем более их много, а она одна. Тем более, что против неё стали выступать открыто два человека. Силы не равны. На её стороне лишь теория и идея, а они не хотят рисковать. Но почему они не хотят рисковать? Что им терять? Они и так уже оказались в десятом году? Да что с ними может ещё случиться?
Олеся вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. Поняла, что пока надо повременить с уговорами. Вполне возможно в течение дня что-то изменится. Не важно, что уже начинается третий урок. У них ещё есть время.
*
Напряжённо вслушивающаяся в перепалку Марина, уютно спряталась под боком Влада. Ей было спокойно. Они стояли с самого края и не встревали в спор, хотя Марине и хотелось поддержать Олесю, которая хрупко отстаивала свои догадки. Но той не хватало уверенности. Олеся пыталась убедить одноклассников в том, во что сама, как казалось Марине, не верила. А если и верила, то недостаточно сильно.
Марина поёжилась: от затылка до самых пяток пробежали липкие, отвратительные мурашки. Где-то в другом крыле кто-то напряжённо и больно воскликнул, словно над ним начали издеваться. Марина от неожиданности вздрогнула, вспомнив...
— Замёрзла? — заботливо спросил Влад, потирая руку Марины.
— Нет... — Марина обернулась, чувствуя, что её рассматривают. Опять. — Ох, снова он пялит на меня.
— Кто? — резко и недовольно спросил Влад, оборачиваясь следом за Мариной.
— Да этот, из «б» класса. Илья вроде бы, — Марина недовольно поводила плечами. — Да он безобидный. Странный, но безобидный. С восьмого класса только и знает, что пялит то на меня, то на Лерку.
— Действительно странный, — подтвердил Влад, рассматривая Илью, который статуей стоял в коридоре. Поза его была напряжена, руки висели вдоль тела, хоть пальцы и подёргивались, теребя нитки на спортивных штанах. И только глаза его горели диковатым огнём. — А он случаем не в Лесхозе живёт?
— Хм, не знаю даже, — удивлённо ответила Марина. — Может и там. А что такое?
— Помню, часто его видел на Высокой, как будто он шёл в сторону Мюдовской.
— Не-ет, — протянула Марина. — Он точно не с нашей стороны. И по пути он не живёт. Мы бы с Леркой встречали его.
— Тогда это тем более подозрительно, — подытожил Влад, посматривая на Марину.
Марина, нахмурившись, снова обернулась на Илью, который уже развернулся уходить, но бросил последний взгляд на Марину. В голове моргнула тьма, раздирая и погружая Марину по частям в себя. Ей показалось, ещё немного, и она разлетится он какого-то важного понимания, но оно ускользнуло в тень раньше Марины, оставив после себя грязное послевкусие, от которого Марина пыталась избавиться вот уже долгое время.
*
Настя Изотова следила за Прасковьей. Всматривалась в её загнанные глаза. Обращала внимание на широкие, поднятые чуть ли не до самого подбородка плечи, чтобы скрыться за ними. Видела, как Прасковье тяжело, когда одноклассники на неё смотрели, но каждый раз она всё равно привлекала внимание, чтобы быть полезной. Настя подозревала, что Прасковье тяжелей всего сейчас, в десятом году. Здесь у неё лишний вес, и живы родители. Настя даже не думала, что сложнее принять: мёртвых живыми или себя нелюбимую.
Настя до такой степени внимательно рассматривала Прасковью, что даже заметила, как у той случилась отрыжка, которую она успела утихомирить, чтобы звук не вырвался наружу. Прасковья испуганно прикрыла рот, раскрыв при этом глаза. Её страх был настоящим. И отчаяние не притворное. Прасковья быстро оглядела одноклассников: видел ли кто-нибудь её конфуз? Настя Изотова торопливо отвернулась и приняла безмятежное выражение лица, стараясь не хихикнуть: отрыжка естественна, чего её бояться? Стесняться, возможно, но точно не бояться.
Разговор закончился, но ученики так и остались стоять в одной сплочённой несчастьем куче. Прасковья, прикрывая рот, сделала шаг в сторону. Никто не заметил движения. И она стала пятиться дальше, в сторону туалета.
Бордовая плитка на полу. Тёмно-зелёные крашеные краской стены. Запах стоялой воды из туалета. Отсутствие зеркал. И сероватые, с ржавыми потёками раковины. Прасковья расслабляюще выдохнула, понимая, что наконец оказалась одна.
Она включила воду, которая пахла хлоркой больше положенного. Несмотря на неприятный запах, ополоснула лицо и рот, чтобы избавиться от отвратного запаха водки, поставившего её в неловкое положение даже перед собой.
Прасковья скорее почувствовала, чем услышала, что позади неё кто-то появился. Она вся сжалась, ожидая гневного окрика, что кому-то мешает, думая, что вот сейчас на неё обрушится толчок в спину или бок. Но ничего не происходило. Возле соседней раковины возникла Настя Изотова. Печально улыбнувшись, она ополоснула руки.
— Как тебе вся эта идея с днём в школе?
Настя говорила беззаботно. Спокойно. Словно её совершенно не волновало то, что она говорит с одним из главных изгоев в классе.
Прасковья неопределённо дёрнула плечом, не зная, как отреагировать. Но решила пойти по пути правды. Как обычно.
— Думаю, Олеся права. Конечно хочется сорваться домой, — Прасковья тяжело сглотнула от волнения, — но, если весь класс уйдёт из школы, это будет очень подозрительно.
— Да уж, — Настя достала из мешковатой сумки, которую успела проинспектировать на первой перемене, пудреницу.
Прасковья переменилась с ноги на ногу, не понимая, почему Настя с ней разговаривает. Тем более пошла следом за ней. Вряд ли из-за того, что ей надо было припудрить носик. Прасковья про себя фыркнула и уже направилась на выход, когда Настя её окликнула.
— Прости меня, пожалуйста, — Настя успела сложить пудреницу и опустить руки на края раковины.
— Что? — не поняла Прасковья, покосившись на отвратительного качества раковину, к которой прикасалась Настя. Её закрытые глаза намекали на то, что Настя боялась увидеть реакцию.
— У меня было столько возможностей попросить у тебя прощения, что я дотерпела до того момента, что мы попали в... — Настя неопределённо помахала рукой вокруг головы, — прошлое. Надеюсь, мы не из-за этого оказались здесь.
Последнее предложение Настя проговорила себе под нос, но Прасковья услышала.
— За что ты просишь прощения?
Прасковья нахмурилась, не понимая. Мало того этот суетный, непонятный день, который неизвестно за какие такие грехи на них обрушился. Вес. Родители, с которыми Прасковья попрощалась, и даже успела принять их смерть. Так теперь ещё необъяснимые слова одноклассницы, от которых хотелось выть волком.
Настя вскинула на Прасковью печальные, с диким раскаянием глаза. Казалось, если Прасковья не простит её, то всё, мир для той не станет прежним.
— За то, что мы тебя гнобили. Обзывали. Обижали.
— Не тебе просить прощения, — Прасковья нервно выдохнула и скрестила руки на большой груди, чтобы хоть как-то защититься от сумасшедшей одноклассницы, которая отчего-то решила загладить вину всего класса.
— Но я тоже виновата. Своим бездействием, — приглушённо ответила Настя, отлипая наконец от раковины. Прасковья содрогнулась, представляя, что Настя потом этими руками, пальцами будет тереть лицо.
— Тоже верно. Но это всё было давно. И в прошлом. И теперь я... — Прасковья запнулась, понимая, что сказать, что она теперь в норме, и что тело её теперь выглядит так, как она мечтала и хотела, у неё не повернется язык, потому что на лицо было совсем всё иначе. Прасковья обречённо и искусственно хохотнула и продолжила, — в двадцатом году я себе нравлюсь. И стараюсь простить вас. Или хотя бы забыть.
— Но это не всё, — прошептала Настя. Прасковья кивнула: она это поняла. — Ещё я прошу прощения чисто за себя. Не за класс. За свой опрометчивый поступок. За свою оплошность.
Настя подняла страдальческие глаза, в которых стояли слёзы. Прасковья удивилась, как ей идут эти капельки слёз на нижних веках, но мотнула головой, чтобы не проникнуться и не потерять нить разговора.
Вздохнув глубоко с надрывом, Настя выпалила:
— Хочу попросить прощения за гнусную кличку, которой тебя звали после восьмого класса. Это я нашла её в интернете. Хотела почитать про имена и нашла твоё. И тогда в классе я рассказала некоторым про твоё имя. И после этого началось...
Голос Насти сошел на нет, как и взгляд. Она видела, как плечи Прасковьи опускаются от знания, руки безвольно повисают вдоль тела, а лицо вытягивается от тяжести информации.
— То есть это из-за тебя меня звали Парашей?
— Прости, — Настя кивнула и всхлипнула одновременно. — Прости, я не думала, что они это воспримут как обзывательство. И ты.
Настя хотела было шагнуть к Прасковье, чтобы обнять её, утешить. Но та, уловив намерение, сделала шаг назад и, словно бы защищаясь, поставила руку перёд собой.
Прасковья закрыла глаза. Вздохнула. Досчитала про себя до десяти. Выдохнула. Открыла глаза. Но всё осталось на месте. И содеянное никуда не исчезло.
— Ты знала, что мне подкидывали в сумку туалетную бумагу? — спокойно отозвалась Прасковья. Она сама удивилась своей выдержки. Внутри же хотелось кричать от боли и несправедливости.
Прасковья думала, что вся эта суета с именем пошла от мальчишек. По крайней мере, они начали её так звать. И только в том самом восьмом классе Прасковья узнала, что есть и такая вариация её имени. Но она узнала не от родителей. А от одноклассников. В грубой форме.
Настя кивнула.
— Хорошо хоть не использованную, верно? — недобро улыбнулась Прасковья.
Настя промолчала. Не кивнула. Не ответила. Она знала, что надо было давно спровоцировать этот разговор. Но не решалась. Боялась реакции Прасковьи. Именно такой реакции: чуждой, неизвестной.
— Что ж, — Прасковья наконец опустила руку и снова подтянула плечи, скрыв шею. — По крайней мере теперь я знаю источник.
Прасковья направилась к выходу, но на пороге замерла.
— Всё это уже не имеет смысла, — грустно проговорила она. — Просто обидно за всё, понимаешь? Ведь я была не виновата.
Настя, не смотря на Прасковью, кивнула. Она прекрасно понимала, о чём та говорит. Понимала на мысленном уровне, но не эмоциональном. Насте никогда не приходилось чувствовать подобные переживания. Быть объектом насмешек или сплетен. Жизнь Насти была слишком проста и прямолинейна. Именно поэтому её все эти годы так глодало осознание того, что из-за неё издевались над приятным, умным человеком.
Настя ополоснула лицо и вышла из туалета.
— Ты что наговорила Прасковье? Она бледная и глаза на мокром месте, — Валерия глянула вначале на Прасковью и только потом заметила, что и Настя вышла с покрасневшими глазами. — Ты ей призналась?
Настя кивнула и уткнулась в плечо Валерии, которая тотчас её обняла и стала поглаживать по голове, успокаивая.
Став позади одноклассников и прислонившись к стене, Прасковья наблюдала за этой сценой и негодовала. Это её должны были сейчас успокаивать и обнимать. Разве не она жертва? Разве не над ней издевались? Прасковья тяжело вздохнула и обняла себя руками: снова одна, снова в этой чёртовой школе, снова издевательства, снова переживать то, что хотелось бы забыть, как страшный сон.
В коридоре показалась Лидия Ивановна, учительница истории.
Класс зашевелился, подвигаясь ближе ко второмукабинету.