Глава 2. Доказательство
– Юнона? – позвал родной женский голос, как только девушка захлопнула изнутри входную дверь.
– Да, – отозвалась Юнона так же, как делала каждый день, возвращаясь с учебы.
Обыкновенно мама сидела в зале, комнату и коридор, идущий от которой, разделяла круглая арка. Она сидела на большом вельветовом молочном диване и смотрела TV-передачи про готовку, иногда многосезонные сериалы о счастливой любви, которой той так не хватало с тех пор, как муж уехал на службу. Юнона узнавала лица на экране и голоса героев, когда те начинали петь, словно в мюзикле. Они заполняли кричащую тишину дома и одиночество в сердце домохозяйки Райдер. Зачастую мама делала перерывы после пары сезонов, заменяя картинку на телевизоре чем-то другим, например, вышиванием, а потом, иногда по прошествии недели возвращалась к сюжету, если не забывала о нем за домашними хлопотами.
Ольга Райдер работала швеей на заказ, поэтому большую часть времени проводила в четырех стенах, прикованная к машинке и столу.
Вечерами она выходила на улицу со своей давней подругой, чтобы прогуляться и обсудить последние новости: мама не выносила телефонных разговоров, они казались ей мертвыми, будто говоришь с роботом по ту сторону. Она готова была терпеть только разговоры с мужем, когда он находил возможность добраться до телефона по праздникам, вроде дня Благодарения или Рождества, чтобы передать весточку. Обычно такие звонки стоили непозволительно дорого, – порядка сотни долларов – но за заслуги по службе военная часть предоставляли возможность бесплатного звонка.
Между работой, прогулками, сплетнями и бесконечным ожиданием писем от отца мама готовила обеды и ужины, убирала квартиру, стирала вещи и смотрела говорящую коробку в зале. Не жизнь, а сплошная, замкнутая в кольцо рутина.
– Детка, – позвала Ольга дочь, и Юнона уже знала, что ее ожидает. Она послушно вошла в гостиную и тихо села на край мягкого дивана, тот сильно продавился, должно быть, от старости и потому что Юнона садилась так каждый раз, когда предстоял разговор с матерью о ее учебе, – миссис Доуи звонила мне сегодня.
Стоит ли говорить, что нервы мамы с каждым разом натягивались все сильнее и эффект этот имел накопительное действие? Это было похоже на пружину, которую сжали, и теперь она вот-вот грозилась с силой выстрелить.
Юноне оставалось лишь беспомощно выдохнуть, благо, пояснять матери уже ничего не следовало: это сделала за нее миссис Доуи.
Она сидела на краю, выпрямив спину – не потому что боялась наказания, так было проще встать и уйти, если разговор затянется.
– Юнона, – со вздохом начала мама, – не обязательно все время быть самой умной.
«Потому что людям это не нравится», – наверняка хотела сказать она, но не стала, лишь сжав губы в линию.
– Я не пытаюсь, – Юнона подняла взгляд на мать. В лице Ольги читался упрек, сквозящий усталостью.
– Но у тебя получается, – выдохнула мама с долей разочарования, завершая разговор. Она вернулась к просмотру телевизора, сделав звук чуть громче, чем было прежде.
Раньше ей это нравилось. Нравилось, что ее дочь была умнее всех, умнее других детей. Нравилось, что к трем годам Юнона научилась отлично читать и считать, что к пяти освоила английский и французский, – позже в перечень вошли шведский, испанский и немецкий – а к семи научилась решать дифференциальные уравнения.
Ольга хлопала в ладоши от восторга, часто показывала умения дочери подругам, которых зазывала в гости. Она гордилась.
В итоге Юнона стала чем-то вроде достопримечательности района. Порой она даже не запоминала лиц приходящих, она видела их первый и, как оказывалось, последний раз в жизни. Цирковая жизнь во имя материнского одобрения.
До прессы тогда история необыкновенного ребенка не добралась, чему, рассуждая о прошлом, будучи шестнадцатилетней, Юнона была только рада.
Только вот теперь дела обстояли иначе: ее мать разочаровалась, что некогда беспроблемный ребенок, словно дарованный ей небесами, перестал вписываться в мир должным образом. Юнона продолжала привлекать внимание, только в качестве его совершенно ином – не том, что будет приятно добросовестной матери.
С каждым отъездом отца Юнона безвозвратно менялась в глазах матери. Теперь она не была просто дочерью. Ей выпала участь стать доказательством. Доказательством, что все не зря, что одиночество, ожидание и редкие звонки имеют смысл.
Может, именно поэтому любое отклонение Юноны от заданного и кем-то определенного как «правильный» маршрута ощущалось Ольгой личным поражением. Она не стала любить дочь меньше, но горечь на кончике языка от дегтярной ложки ощущалась все сильнее.
– Почему ты просто не можешь быть нормальной? Обычной, как другие дети, - однажды произнесла она совсем тихо почти в отчаянии, когда звонки начали происходить особенно часто.
«В чем дело мама? Я больше не тот смышленый ребенок, которого можно показывать каждому тупоголовому зеваке?» – подумала Юнона, но так и не сказала этого матери в лицо. Честно говоря, она прекрасно понимала Ольгу: люди всегда радовались подаркам случая, зачастую закрывая глаза на их «НО», на их цену.
Нельзя выиграть во всем, почти как в «золотом» правиле механики: выигрыш в силе сулит проигрыш в расстоянии.