Contract

Новое мое утро начинается по-новому. Я сижу перед зеркальным трюмо, вокруг меня щебечет стилист, за спиной - у входа, сложив руки на груди, стоит Егор, с его губ готово сорваться бранное словечко. И только Лиз, уткнувшись носом в экран планшета, что-то сосредоточено ищет.

- Что там, Лиз?

Я вижу выражение лица подруги. И это не просто заломленная бровь. Это куда хуже.

- Что там, Лиз?

Мне приходится отмахиваться от стилиста. Впервые. Потому что кожа моей ассистентки приобретает такой оттенок зеленого, что впору вызывать команду реаниматоров. Или некромантов.

- Лиз!

Но Лиз не отвечает. А когда Егор выхватывает у нее из рук гаджет, сам оседает на ближайший стул.

- Мля...

Сначала мертвенная бледность одного личного помощника. Теперь это... Мне даже трудно представить, что могло послужить причиной столь разительных изменений. И я буквально срываюсь с места.

Но у меня не хватает сил на ругательства, когда планшет перекочевывает в мои руки. Я просто медленно сажусь на стул, с которого взлетела подобно ракете.

На экране огромными буквами своевольничает заголовок: «Святая Джулия или право первой ночи», а далее – фотографии, на которых запечатлена я и мой любовник из службы эскорта.

Я, честно, не хочу играть в игры. Но паззл складывается сам собою. Вчера доброжелатель бросил Жене сообщение. Скорее всего, именно эти фото. С предложением выкупить. Но Женя, вместо того, чтобы трезво оценить ситуацию, предпочел строить из себя оскорбленного мужа. И он просто спрятал голову в песок.

Ну, что же... Значит, снова буду справляться одна.

В данном случае бульварная пресса с удовольствием растащит материалы, предоставленные анонимным источником. Искать «поборника справедливости» бессмысленно. Вылавливать материалы – тратить время. Оправдываться – лишь подогревать домыслы. В большую прессу подобный факт не проскользнет. В большом бизнесе не принято копаться в чужом грязном белье. Разве что уж очень нужно. Эти фото не должны повлиять на экономические показатели. А вот исчезновение Жени...

Цепочка проста: блоггеры захотят услышать мнение обманутого мужа, плевать им на то, где же сам Женя провел свою первую брачную ночь; так как Женя пропал, на связь не выходит, утром пропустил кофейную фото-сессию, то ему дадут время до завтрашнего утра – очухаться. Но вот завтра... Если Женя не появится и не случится конец света, писаки забьют тревогу, размажут по тарелке кашу и доведут своими предположениями о грядущем нашем разводе градус паники на бирже до небывалых высот, и вот тогда мне придется беспокоиться. Значит, нужно срочно найти Женю.

- Лиз! Очнись! Нам надо найти Женю! Как можно скорее...

Любой другой бы человек на моем месте растекся непонятной лужицей. Посчитав себя преданным, любой человек на моем месте забился бы в уголок и тихо поскуливал. Но ведь я – это я. Мне не приходится скулить. Я буду рвать глотки.

К сожалению, один из пунктов плана моего спасения не выполняется: ни Лиз, ни Николя, ни международный розыск к следующему утру результатов не принесли. Женя, как сквозь землю провалился.

Остается уповать на чудо или на другой громкий скандал.

Отец не подпускает ко мне сорвавшегося с цепи Гайсина-старшего. Мама пересекается со мной, чтобы просто обнять и сообщить, что они с отцом едут на важные переговоры, которые были запланированы еще до нашей свадьбы, и, возможно, подписание нового контракта сможет закрыть ту чудовищных размеров брешь, через которую уплывают сейчас наши финансовая стабильность и уверенность в завтрашнем дне.

Я не даю себе ни минуты покоя. Остановись я хоть на секунду, и мысли затопят меня. Мой Титаник еще попавает!

К вечеру я окончательно измотана.

Сижу на диване, заполненная домыслами, впервые в жизни прячу лицо в руках. Впервые за много лет у меня опущены плечи. Меня раздавили, размазали по асфальту, а собрать некому.

- Юля...

Я не сразу понимаю, что Лиз произносит мое имя. Кажется, я перестала осознавать целостность себя. Я перестала осознавать себя в этой реальности.

- Юль...

Зачем меня зовут по имени, если оно не принадлежит мне? Я потеряла репутацию – зачем мне имя? Я потеряла мужа – зачем мне семья? Наша империя пошатнулась – подайте мне мир в душу.

- Юля!

Неужели меня еще что-то может вывести из себя?!

- Что, Лиз?!

- Юля, у меня плохие новости.

- Куда уж хуже?

- Извини...

Я качаю головой, все еще не веря. Но Лиз подходит. Этот ее осторожный шажок. Были фото, их увидел мой муж и малодушно сбежал. Были звонки и письма от блоггеров, мы не комментировали и от нас отстали. Видимо, на время. Что может быть хуже фото? Аудио-запись моих стонов?

Я отказываюсь принимать планшет из рук помощницы. Он отяжелел от информации. Мне не удержать его.

- Не хочу, не надо мне этого. Если есть, что сказать – говори. А смотреть или слушать – не буду. Я сильная, но я устала.

- Юля, твои родители погибли.

- Не понимаю...

- Твои родители погибли. Их машина сорвалась в ущелье.

- Нет, - мой голос тверд, как и уверенность в ошибке, - они полетели навстречу с каким-то инвестором.

- Мне очень жаль, Юля. Они не собирались лететь.

Мне не нравится ни осведомленность Лиз, ни ее желание перечить мне. А уж тем более – ее спокойный тон. Как будто ничего не случилось. Как будто Женя не пропал. Как будто скандала не было!

Я слишком резко поднимаюсь с дивана. В глазах темнеет, меня ведет в сторону, и я молю бога, чтобы Лиз бросилась ко мне на помощь. Тогда я смогу схватить ее за волосы и с широким замахом размозжить ей лицо об угол журнального столика.

- Тебе нехорошо?

- Я справлюсь!

Но куда там! Я даже с интонацией не могу справиться, что уж говорить об эмоциях и силе духа?

Тело пытается подвести меня – я сопротивляюсь. Требую, чтобы Лиз выложила все детали.

Пока помощница озвучивает мне подробности операции по поиску останков, я хожу вокруг дивана, обхватив себя руками за плечи. Необъяснимым образом сознание выхватывает детали интерьера. Потертость паркета у самого края ковра. Настольная лампа, льющая персиковый свет. Вспышки фотокамер где-то за окном. Вспышки полицейского ультрамарина. Запах пыли. Бормотание спешащего человека.

- ...определили место падения...

Я слышу шаги. Очень твердые, но торопливые.

- ...три жертвы... двое опознаны...

Это Женя? Он нашелся? Узнал о трагедии и прибежал? Он все это время был где-то близко?

- ...медики уверяют...

Если он так быстро добрался до дома, почему прятался от меня? И как мне теперь реагировать? Он будет осуждать меня? Или я должна сразу атаковать?

- Юля...

Дверь открывается, больно ударяя по спине Егора. Он кривится и скалит зубы. Я бы и хотела сказать Егору, чтобы не огрызался, но мне все равно.

Беда не приходит одна. Беда приводит подруг.

Разочарование.

Именно оно спешило по лестнице. Именно оно зло толкнуло дверь. Именно оно спешит ко мне от порога...

- Юля, мне так жаль. Я, как только, узнал сразу прилетел.

Николя еще днем пытался достучаться до нас. Но тогда мой стилистический Цербер не пустил брата мужа дальше виртуального порога. Сейчас же новость выбила из колеи абсолютно всех.

Я не выдерживаю напряжения. Я не справляюсь с разочарованием. Я сдаюсь... Опускаюсь на диван и даже не замечаю, что сажусь не на подушки, а на подлокотник. Меня ведет, но Лиз и Николя успевают поймать меня.

Слишком больно. Слишком сложно. Видимо, сегодня не стоит думать о той сквозной дыре, что угнездилась в моей грудной клетке. Видимо, система вентиляции моих мозгов полностью вышла из строя, и пора перезагружаться.

Последнее, что я слышу – это крик Лиз: она требует, чтобы Егор не стоял на месте, сложив руки на груди, а бежал за доктором и чем-то успокоительным. Или приводящим в сознание.

Но я не хочу, чтобы меня успокаивали. Мне и так хорошо в этой темной коморке моего почти погасшего сознания. Лучше не надо доктора. Лучше я посплю без сновидений...

Утро сводит меня с ума. Каких-то пару дней назад я стояла перед открытой дверью гардероба, выбирая платье на торжественный вечер. А сейчас я стою перед теми же нарядами, но повод для платья – слишком траурный.

Женю так и не нашли. Его уже объявили в розыск, но не записали в без вести пропавшие. В отличие от всего остального, для него еще остается надежда.

Лиз была права. Отец был прав. Нам нужен был другой инфоповод, чтобы затмить сенсацию с моей первой брачной ночью. Повод случился, но, если в понедельник я для половины посвященных была стервой, изменившей мужу в первый день брака, а для других – глупышка, которая изменила – такому! – мужу в первый день брака, то сегодня я стала для кого-то несчастной жертвой обстоятельств, на которую свалилось все сразу, а для кого-то – «так тебе и надо, стерва!».

Мне уже было плевать. По венам текло седативное, в решения возвращался конструктивизм, во взгляды – будущее. Я выплакала свое еще в первую ночь. Для других бед и разочарований сил больше не осталось.

Свадебную церемонию нам удалось провести в узком семейном кругу. Похороны – увы...

Весь замороженный пафос, который так и не удалось расплескать Жениной маме на нашем торжестве, она расконсервировала ради моих родителей. Безумные очереди, как к гробнице фараона, тянулись люди в церковь, где прощались с закрытыми гробами. Горы белоснежных цветов и бесконечные соболезнования. Твердая рука и жилетка Николя, как еще одно доказательство несостоятельности нашего с Женей брака.

Я не могла найти в себе сил даже для того, чтобы взглянуть на котировки акций. Черная дыра в моей груди поглощала мою вселенную. Не думаю, что когда-нибудь на этом месте появится новая...

Я жду, когда все закончится. Жду, когда урны с прахом моих родителей займут место в семейном склепе. Жду, когда меня усадят в машину, слишком пафосную, как по мне, для траура. Жду, когда высадят у дома. Жду, когда доведут до зала. Я жду, жду, а ничего не происходит. Люди бродят по дому, в котором живут мои родители. Да, они все еще здесь – в каждой мелочи, в каждом запахе и скрипе половиц, в каждой пылинке и в каждой странице.

Мне плевать на гостей. Ими будут заниматься Гайсины. Они удивительно спокойны. Они знают, где Женя? Их не беспокоит исчезновение сына?

Я так не могу...

Я ухожу. Прячусь. Закрываюсь.

Здесь мне дышится намного легче. Здесь темно и тихо. Здесь любил работать мой отец. Здесь любила прятаться я. Здесь много мудрости, которую пытались вложить в меня воспитанием. Здесь миры, полные волшебства цифр и магии умений сделать из мухи полезного слона.

В библиотеке только я, папин стол и запах чернил. Не знаю, на самом деле, как пахнут чернила. Но перо – неискоренимый атрибут папиной работы, всегда стояло на этом столе. И чернила в нем всегда пахли именно так – заботой, требовательностью и тайной.

Мне кажется, я слышу скрип пера по бумаге – росчерк подписи на контракте. Нет, показалось. Здесь пусто. В комнате – никого.

Господи... здесь больше не будет никого... не будет отца, не будет тайны, не будет места, где я могла бы спрятаться.

Чтобы удержаться на ногах, я опираюсь об тумбу. Звякает хрусталь. Я понимаю, что именно здесь стоит поднос с бокалами и графином, из которого всегда приветливо подмигивает посетителям библиотеки янтарное солнце.

Я включаю настольную лампу и наливаю себе коньяк. Отец любил классику. Приучил и меня к ней.

Я не вдыхаю аромат напитка, как делал отец, я просто выпиваю залпом и кривлюсь. И снова наливаю.

Слышу, как кто-то заходит в кабинет. Это не Лиз.

Странно, что в таком состоянии я все еще могу отметить детали: шаги слишком медленные, значит – широкие, значит – мужские. Да и цветочным парфюмом не пахнет. Это не Лиз...

Мужчина приближается. Обходит по дуге. Николя...

На автомате предлагаю ему выпить. Но рука предательски дрожит, когда я пытаюсь налить коньяк в бокал. Николя спешит помочь мне. Придвигается ближе, но не выхватывает графин, а зажимает мою руку на горлышке сосуда и помогает жидкости аккуратно заполнить бокал. Затем, точно так же, не отпуская моей руки, Николя ставит графин на место. Я не успела заметить, когда он переместился. Но я больше не вижу его лица, но чувствую за спиной его тело.

Голова слишком тяжела, ее тянет назад. И я уже не сопротивляюсь. Николя поддерживал меня морально все последние дни. Пускай теперь поддержит физически.

- Пойдем, ты присядешь.

Я киваю. Мне нужно присесть. А еще лучше – прилечь. Я слишком устала. Голова слишком тяжелая.

На полпути к диванчику Николя подхватывает меня на руки, видимо, не доверяя силе моих ног. Я не сопротивляюсь, потому что Ник укладывает меня. А это именно то, что сейчас мне нужно. Он забирает с тумбы мой бокал, присаживается у изголовья.

- Что я могу для тебя сделать?

Он очень заботлив – Николя. Но мне не хватает сил объяснить свои желания. Поэтому я просто вяло улыбаюсь и глажу его по щеке, отказываясь от напитка. Он выбрит, кожа гладкая. Мягкая. Даже на его руках она не такая мягкая. А мне удается сравнить, потому что Николя накрывает мою ладонь своею, и не дает убрать со щеки.

Я не предпринимаю попыток забрать руку, я просто закрываю глаза и улыбаюсь. Голова идет кругом, меня качает, и сил ни на что нет...

Очень скоро я уплываю. Меня касается легкий бриз, убирает локон со лба, приятно холодит кожу лица. Целует закрытые глаза, губы...

Нет! Это не бриз! Меня, действительно, целуют!

- Нет! Николя!

Я соскакиваю с диванчика, а Николя неуклюже падает на пол. Его взгляд горит то ли от гнева, то ли от желания.

- Что ты себе позволяешь?

- А что я себе позволяю?

Он очень самоуверен. Ник встает, оправляет брюки, одергивает рукава пиджака и с вызовом смотрит на меня.

- Уходи, пожалуйста.

Я вдруг обнаруживаю не только силы, но и волю. Я снова трезво рассуждаю. И Николя не входит в мои планы.

- Я не оставлю тебя одну. Не в таком состоянии.

Я вижу, как Николя, подобно хамелеону, меняет окрас: только что он собирался атаковать, а теперь вдруг ластится.

- Я прекрасно себя чувствую и осознаю себя. Забота обо мне – это излишне.

Я киваю, указываю подбородком на дверь, но Николя имеет другие планы на меня. Он дразнится, дергает уголком рта и направляется ко мне, продолжая поправлять рукава рубашки – теперь они по правилам стиля на полтора сантиметра выглядывают из-под рукавов пиджака.

Мне приходится пятиться. Голова судорожно пытается найти выход. Нет, не путь к двери, а именно выход: почему Николя так себя ведет, как отреагируют гости, если я начну кричать, чем, в крайнем случае, и куда ударить Николя, чтобы и следа не осталось и возымело действо?

Сумасшедшая...

Корю себя за практичность. Обвиняю в дальновидности.

Идиотка...

А Николя идет на прорыв. Определяя вектор моего движения, он перепрыгивает через диван, и моя попытка укрыться оборачивается бедой. Николя зажимает меня в угол. Книжные полки впиваются в спину. Больно.

- Неужели я так страшен?

Его лицо слишком близко. И теперь я понимаю причину такого его поведения.

- Николя, ты пьян. Отпусти.

Но он продолжает держать. Рукой – мой подбородок, ногой закрывая путь отхода влево, другой рукой – путь отхода вправо. Я в ловушке из частей тела. И мои слабые попытки оттолкнуть его только раззадоривают Николя.

- Он такой дурак...

Николя шепчет, роняя голову мне на плечо и разом обмякая. Про кого он так нелестно отзывается понять нетрудно. Женя, который, по мнению влюбленного в меня деверя, и есть тот самый дурак, не достоин быть моим мужем.

- Я бы носил тебя на руках, - продолжает шептать Николя, проводя рукой по волосам и щекоча дыханием мне шею, - никогда бы не оставил в первую же брачную ночь...

- Но зато с удовольствием подписал бы контракт, надевая на меня ярмо обязательств...

Мне все же удается оттолкнуть Николя. По всей видимости, укол пришелся в больное место, и он ослабил хватку. Мне бы сразу направиться к выходу из библиотеки, но черт меня дергает... и я иду к бокалам с коньяком. Руки больше не трясутся.

- Ты права, - Николя подходит ко мне, принимает новый бокал из моих рук, - я бы не допустил подписания брачного контракта. Но и сейчас я могу все исправить.

Он смотрит на меня не отрываясь. В библиотеку не доносятся звуки извне. Я знаю, что за стенами – несчетное количество гостей, снующих из комнаты в комнату, не стесняющиеся рассматривать вещи, принадлежащие моим родителям и ждущих своего часа – они будут выставлены на продажу. Я знаю, что они – там, но для меня никого не существует. А предложение Николя почему-то обретает черты заманчивого.

- И как же все исправить?

- Мне нужны гарантии...

Я люблю деловой подход. Но кажется мне, что его рука на моей талии и стремительно сокращающееся расстояние между нашими губами – это опрометчиво и преждевременно.

Николя целуется довольно умело. Мне невольно приходится сравнивать его поцелуй с Жениным. Мне не стоит отвечать, но и отстраняться я не спешу. Кто меня предает – тело или разум?

Развязка наступает неожиданно скоро. Николя усиливает напор, но именно в этот момент дверь библиотеки отлетает, разламывая фурнитуру.

- Отойди от нее!

Женя не останавливается на пороге, а несется к нам, как разъяренный бык. Миг – и Николя отлетает от меня на пару метров. Женя настигает его и ударяет кулаком в лицо. Я же обращаю внимание на увеличивающееся пятно от пролитого коньяка на платье. Их драка меня не забавляет. А тем более – не пугает. Я ставлю бокал на тумбу и направляюсь к выходу.

- Юля, стой!

Женя окликает. А я чувствую себя заржавевшим роботом: до меня туго доходит смысл его приказа, но я все равно подчиняюсь.

- С тобой я поговорю попозже, Ник.

Мой муж указывает брату на дверь и мне приходится попятиться, чтобы пропустить держащегося за щеку Николя. Он проходит мимо и шепчет извинения. Странная ситуация. Слишком контрастная.

- Юля, я могу тебя попросить?

Теперь Женя указывает на диван. И снова это полусонное состояние. Я робот и я выполняю приказы хозяина. Все мои чувства и эмоции упакованы в вакуумные контейнеры. Не место и не время их сейчас распаковывать.

- Юля...

Женя присаживается, кладет руки на мои колени и заглядывает в глаза.

- Юля, прости меня, пожалуйста...

Я слушаю. Мне не интересны извинения, но мне интересны поступки. Я не хочу слышать оправдания – все они будут неважны для меня. Я - другой человек. И то, что может казаться важным для Жени, совершенно неважно для меня.

- Юля, ты слушаешь меня?

Я киваю. Сил говорить почти не осталось. Кажется, что Николя, как жуткий граф Дракула, выпил из меня жизненную силу.

- Я не должен был уезжать. Не должен был пропадать. Прости меня. Юля, смотри, я стою перед тобой на коленях, я прошу подарить мне прощение и позволить все исправить.

«Позволить все исправить»... Звучит очень знакомо.

- Я не имею... не имел права обижаться на тебя. Я – невежда. То, что выбило меня из седла, не должно было появляться на свет. Я не знаю... прости, я не знаю, как ты это пережила. А потом твои родители... Господи, Юля, ты меня вообще слышишь?

- Слышу...

Но на самом деле я не слышу. Я просто отвечаю на вопросы в той форме, которая была бы приятна для слуха моему мужу. Он хочет, чтобы я его простила – я прощаю. Он хочет, чтобы я поверила в его раскаяние – я верю. Только, наверное, это единственный момент в жизни, когда уже ничего не исправить.

Женя трясет меня за плечи.

- Юля, мы все исправим, слышишь? Я больше не брошу тебя!

- Как хочешь...

Я поднимаюсь, оставляя Женю в оцепенении, сидящего на полу. Мне все равно, как он собирается исправлять смерть моих родителей. Уж в это обещание я точно никогда не поверю.

- Погоди, что значит – как хочешь?!

Он догоняет меня и захлопывает дверь перед самым моим носом. Попытка освободиться от ржавчины в суставах проваливается. Я снова замираю коррозийной кучей хлама. Женя разворачивает меня к себе, берет за подбородок и заставляет посмотреть на себя.

- Юля, ты не хочешь, чтобы мы вместе...

- Я уже ничего не хочу, Женя.

Мой голос внезапно обретает стальные нотки. Я отпихиваю, грубо отпихиваю его руку.

- Убирайся в свою нору, Женя. Уже ничего не исправить. Нечего исправлять. Ничего не было. Пустое место не исправишь.

- Как... ничего не было? Юля...

- А что было? Женя, что было? Было две семьи, две компании. По прихоти чьего-то жадного до наживы умишки мы должны были слиться. Финансово и социально. Но эстетики не вышло. Хочешь спасать уродство?

- Юля...

- Нет! Нет. – Мне хватает ума не повышать голос и заставить себя найти точку опоры. – Я была одна. Справлялась со всем. И я останусь одна. И снова со всем справлюсь. Уходи.

Женя отшатывается. Смотрит мне в глаза, но, я надеюсь, не видит ничего крое жестокой решимости.

- Ты такая холодная... Ты сама себя сожрешь в этой скорлупе.

- У моей скорлупы далекие горизонты, Женя, и ты не представляешь, какое количество желающих погреться под моим солнцем. Дай пройти.

Но Женя не дает. Мне приходится отступить. Однако, ни мой прожигающий насквозь взгляд, ни сжатые кулаки не пугают мужа по контракту.

- Я думал, потеря родителей хоть немного тебя смягчит... Ты хоть плакала?

- Нет.

Женя не кажется удивленным. Больше – разочарованным.

- А стоило бы...

- Испортился бы макияж. Женя, дай пройти!

- Нет, Юля, ты сначала меня выслушаешь. Внимательно выслушаешь!

Я складываю руки на груди – вся внимание.

- Я прошел долгий путь, прежде чем осознал, что ты для меня значишь. Ни родители, ни деньги, ни мой привычный образ жизни – ничего это не стоит того, чтобы потерять тебя. Меня пытались уверить, что твой образ Снежной Королевы – это всего лишь маска.

Я ухмыляюсь: уж не Лиз ли пыталась его убедить?

- И знаешь – что? Я хочу, чтобы ты эту маску никогда не снимала. Ни при каких обстоятельствах. Ни на людях, ни дома. Я хочу, чтобы ты сопротивлялась. Всегда. Мне. Жизни. Судьбе. Не важно. Я хочу, чтобы ты никогда не показывала мне себя настоящую. Потому что я не хочу видеть тебя настоящую. Оставайся такой, какая ты есть. Так будет всем легче.

Женя отходит в сторону. Даже открывает дверь. Он отпускает меня. И я направляюсь на выход. Но стоит мне поравняться с мужем, как я слышу его. Он предупреждает меня зловещим шепотом.

- И я буду всегда рядом следить, чтобы ты даже случайно не сорвала свою маску.

Если бы ты знал, Женя, как мне глубоко наплевать на тебя!