Глава вторая
«Семья — это те, кто остаётся, даже когда мир рушится.»
— Чимаманда Нгози Адичи
Аэропорт остался позади — стеклянный, безликий, как аквариум: слишком много лиц и ни одного знакомого.
Воздух за пределами терминала был другим. Холоднее. Суше. Осень здесь начиналась раньше — сразу под кожу.
Я сжал руль крепко, обеими руками. Внутри машины было тесно и приглушенно, словно пространство сузилось. Лика смотрела в окно, где дождь и фонари размывали улицу в акварель. Между нами висела тишина — плотная, вязкая.
— Как долетела? — наконец спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
— Да, знаешь, как обычно: курица, рыба, напитки и плачущий ребёнок рядом.
— А ощущения?
— Представь, я последний раз была тут двенадцать лет назад. Тогда стояла, курила перед вылетом и думала: «Больше — никогда».
— А вернулась.
— Да… только совсем не так, как хотела.
— Понимаю. Я всё ещё не могу смириться, что мамы больше нет.
— Как это случилось?
— Врачи не объяснили толком. Просто… сердце. Слишком быстро.
— Ей было больно?
— Говорят, нет. Заснула — и всё.
— Хорошо, если это правда.
В этот момент радио щёлкнуло, и в салоне заиграла Dragostea Din Tei. Пластмассово-весёлый бит детства будто включил лето на полную громкость.
Лика не сразу осознала, что улыбается. Сигарета дрожала в пальцах.
— Боже… — выдохнула она почти шёпотом.
— Что? — я скосил на неё взгляд.
— Мамина любимая. Ты помнишь?
Я хмыкнул, будто отмахнулся.
— Она гоняла её по кругу всё лето.
— Да… Танцевала на кухне в этом идиотском халате с клубникой... — Лика рассмеялась сквозь комок в горле. — Словно это было вчера.
— И заставляла нас подпевать.
— «Alo, salut, sunt eu, un haiduc…» — прошептала она, уставившись в стекло.
Музыка играла дальше — громко, нелепо, будто вытаскивала наружу то, чего больше нет.
Она стряхнула пепел в окно. Молча. И впервые за всё это время дышала чуть легче.
— А помнишь, как мама заставляла нас натирать ковры уксусом?
— О, ещё как. А потом говорила, что «запах уюта» — это когда щиплет глаза.
— И что настоящий уют — он должен слегка вонять.
— Да. Потому что стерильно — значит холодно, а уксус — по-домашнему.
— А потом весь подъезд провонял этим «уютом», и даже соседский кот сбежал.
— Она бы сейчас хохотала, если бы нас услышала, — сказала Лика, смахнув слезу.
— Может, и смеётся, — сказал я, не оборачиваясь. — Только молча.
— Типа сидит где-нибудь там и думает: «Наконец-то помирились, идиоты».
— Это на неё похоже.
Я замолчал на пару секунд, потом продолжил, глядя вперёд:
— Знаешь… а она ведь простила тебя.
Лика повернулась:
— Что?
— Я серьёзно. Просто не знал, когда сказать. Но она всё равно ждала. Даже когда ты молчала. Даже когда ей было больно.
— Откуда ты это знаешь?
— У неё в ящике лежат твои письма. Даже короткие. Она перечитывала их — часто.
— Но это же было давно…
— Не важно. Это была её ниточка. Она писала тебе — в тетрадь, в черновики. Там — даты, твоё имя, обрывки фраз...
— Правда?..
— Так она говорила с тобой. Даже если в пустоту. Это и было её прощение.
— А ты? — тихо спросила Лика.
Я выдохнул.
— Злился. Но это другое. Ты — моя сестра.
Я посмотрел на неё — впервые за всю дорогу.
— И другой у меня не будет.
Слёзы подступали, но она только кивнула.
Снаружи город казался уставшим: листья путались в колёсах, лавки пустовали, а на подоконниках стояли банки с маринованным летом.
— Знаешь, — прошептала она, — а я будто никуда и не уезжала. Только мамы нет. А всё остальное… просто ждало.
Мы проехали мимо школы, где учились. Облупленные стены, серый забор, кленовый лист, прилипший к стеклу.
Лика машинально провела пальцем по колену — как раньше под партой.
— Скоро приедем, — сказал я и включил фары. — Совсем стемнело.
Осень ложилась на город, как плед — не чтобы вылечить, а чтобы хотя бы согреть. Хоть немного.