RUNAWAY REALITY. Глава 4
Лаборатория выглядела так, словно ночь здесь не кончалась, а исследования никогда не прекращались.
Мягкий свет закатного солнца стекал по стенам, отражаясь в приборах, кафеле и стекле шкафчиков. За окнами – узкая полоса янтарного неба, в котором туман лениво полз сквозь кроны деревьев. Внутри белых стен было стерильно и безжизненно: прохлада липла к коже, свет резал глаза, как в морге.
Внутри пахло страхом.
Не чужим.
Моим собственным.
Сессия номер семь, или восемь – я уже сбился со счета.
Датчики резонатора мигали неуверенно, как если бы и сами устали от бесконечных неудачных попыток. Я мог с закрытыми глазами отличить каждое из этих мерцаний по памяти: своеобразное механическое дыхание и своя пауза.
Когда я вошел, Кира сидела в кресле сновидений, опустив голову и скрестив руки на коленях. Хрупкая и бледная, словно тень себя самой, что боялась раствориться при малейшем прикосновении. Коротко стриженные волосы падали на лоб, покрытый капельками пота. Пальцы чуть дрожали.
– Готова? – спросил Юстин тоном, в котором забота и приказ всегда звучали одинаково.
Кира молча кивнула, безропотно, как приговоренный узник. Ее взгляд на миг метнулся ко мне – то ли мольба, то ли смятение. Затем обруч с тонкими кабелями лег ей на лоб, и она закрыла глаза. Присоски натянулись и прилипли к ее вискам, словно пиявки к источнику тепла. Я почувствовал пробежавшую по спине волну мурашек и задержал дыхание, стараясь не вспоминать, как в прошлые два раза боялся, что не смогу вырваться из ее сознания целым и невредимым. Снова.
– Препарат? – спросил Юстин.
– Подключаю, – Гектор внес данные в программу на мониторе и нажал кнопку подачи снотворного.
Юстин подошел ко мне, держа в руках нить проводов – другой конец, что вился от Киры. Я демонстративно снял пиджак, распустил лацканы и закатал рукава рубашки, обнажая предплечья. Металл электродов был прохладным, почти ласковым, когда ложился на кожу в привычных местах.
И Гектор, и Юстин понимали нелепость подключения датчиков ко мне. Это была игра перед Кирой, имитация «контролируемого» эксперимента, хотя все трое знали: я не поддаюсь контролю. На меня не действует ни одна вариация препарата, а из-за бессонницы я не могу погрузиться глубоко в сны партнера. Неудивительно, что у меня не получалось закрепиться в ее сознании. В этом всем не было никакого смысла.
– Дыши, – спокойно произнес Юстин, обращаясь ко мне. – Ровно. На три – вдох, на три – выдох.
– Мы это уже пробовали, – сухо прокомментировал я, опускаясь в кресло и позволяя Гектору проверить крепление датчиков.
– Повторение – часть лечения, – отозвался отец, даже не глядя на меня.
Это прозвучало с издевкой.
Я перестал верить, что мою бессонницу вообще можно «вылечить». Все мы просто бракованные механизмы, которые Юстин Арбо снова и снова пытался заставить работать. Он не терпел несовершенства.
– Запуск через десять, – напомнил Гектор, глядя на таймер. Его пальцы все еще лежали у меня на пульсе, будто он сомневался, что мое сердце выдержит. – Девять...
Я услышал, как сердце Киры сбилось с ритма – на долю секунды раньше моего.
Восемь...
Глубоко вдохнув, закрыл глаза и откинулся на спинку.
Семь...
Гул мониторов сплелся в одну ровную, нарастающую ноту.
Шесть...
В голове щелкнуло, желудок бухнулся в вакуумную пустоту.
Пять...
Мир стянулся в бесконечно тонкую нить звука – тот самый момент между сном и сознанием, где время перестает существовать.
Четыре...
Мозг ответил вспышкой света – ослепительной, как если бы включили лампу прямо под черепом.
Три...
В ушах раздалось гулкое ритмичное сердцебиение – мое собственное, а затем и Киры, – синхронно слившееся в одно, и на миг я подумал, что в этот раз все получится.
Два.
Один.
Тьма черной кляксой разверзлась вокруг, и чужой сон втянул меня внутрь.
Я слышал частое, неровное дыхание Киры. Оно било мне в мозг, как если бы меня подсоединили напрямую к ее легким.
– Связь стабильна, – издалека послышались слова Гектора.
– Не спешим, – ответил ему Юстин. – Позволим им самим найти друг друга.
Найти друг друга.
Как же я ненавижу эту фразу, звучащую, как приказ любить.
Зашептали голоса – далекие, непохожие на человеческие. Из клубящейся тьмы медленно проявились образы и туманом проплыли мимо. Линии времени и пространства привычно струились тут и там, смещались и ломались, и я уже не понимал, где заканчиваюсь я, а где начинается она.
Кира прятала все, даже тени собственных мыслей, как будто их и вовсе не существовало. Она надежно запирала все в крошечных шкафчиках внутреннего «я», словно боялась, что я увижу что-то, на что ей самой страшно смотреть, и упорно не давала мне ключ. Я вновь почувствовал себя чужаком в ее голове.
Обрывки наших с ней жизней смешивались и растворялись, перетекали в плотную, вязкую субстанцию. И я ощутил знакомое сопротивление.
– Давление скачкообразное, – голос Гектора донесся откуда-то из-за грани.
– Не вмешивайся, – велел Юстин.
Я брел сквозь пелену неясных картинок и воспоминаний, разгребая их едва ли не рукой. Кожей чувствовал опасную хрупкость этого иллюзорного мира, готового неконтролируемо схлопнуться, и потому ступал осторожно, на ощупь, боясь вновь сорваться в бездну под ногами.
Мне нужна была Кира. Мне нужно было что-то основательное, хоть какой-нибудь якорь, чтобы закрепиться сейчас и в последующем. Но как нам объединиться, если мы не можем даже найти друг друга? Если ее сознание – неприступная крепость, тогда что может сплести наши сознания в идеальный мощный симбиоз?
Воздух уплотнился. Тьма по краям зрения начала дрожать, грозя поглотить и раздавить меня. В зыбком вареве образов раздался крик. Не мой. Ее. И это был вовсе не крик боли, а скорее – ужас узнавания.
– Кира?
Какой-то призрак подхватил исторгнутый мной возглас и унес в никуда. Я чувствовал ее совсем рядом, но не мог нащупать, не мог к ней даже приблизиться.
– Показатели на пределе, – голос Гектора, теперь взволнованный, ворвался отдаленным эхом.
– Нет, – отрезал Юстин. – Еще не время.
Я попытался удержаться – усилием воли, дыханием, принятием боли и даже физической хваткой за силуэт, но бесполезно. Мир вытянулся струной, а затем выгнулся, как широкоугольная линза объектива. Волна тьмы стремительно двинулась ко мне.
– Кира, нет! – вырвалось у меня, но крик остался беззвучным.
Она выталкивала меня прочь. Все дрожало, грохотало и трескалось. Я был заключенным в аквариуме, из которого в безжизненную пропасть выливалась вода, унося меня с собой.
Невидимая мощная сила давила на уши. Мне было нечем дышать.
На короткий миг я ощутил запах жженого металла и чего-то сладкого и лесного, как ландыши после дождя.
В голове пронзительно зазвенело, а затем все резко оборвалось в тишину и мрак.
***
Первые секунды после возвращения в реальность напоминали рождение – мучительное и слепое. Мир складывался заново из пятен света, как старинная фотография, проявляющаяся от соприкосновения с химическим раствором. Сначала густая и вязкая темнота, похожая на безмолвие, в котором тонешь, прежде чем осознаешь, что уже не можешь дышать. Как вдруг из тьмы медленно проступает рисунок: работающие экраны, лицо Киры, Гектор, отец... И из вакуума появляются звуки.
Звуки, но ни одного слова. Только мое стучащее сердце, равномерный писк медицинских мониторов, шипение аппарата со снотворным и отрывистые шаги Юстина.
Так звучит разочарование.
Я все еще сидел в кресле, вцепившись в подлокотники. Кира неподвижно лежала в кресле напротив: еще спала. Лицо под светом лампы бледное, но дыхание стабильное. Тонкий провод, идущий от ее виска к панели, слабо мерцал, посылая световые импульсы в такт ее пульсу. На мгновение мне показалось, что Кира смотрит на меня, но это был не более чем рефлекс, затянувшийся при перемещении в сознание.
– Как ты, сынок? – спросил Юстин, кладя ладонь мне на плечо. В его голосе была забота, и все же ему не удалось скрыть настороженность, как у врача, который подозревает, что пациент не следовал назначенному лечению.
– Я в порядке, – по привычке соврал я.
Он знал, что нет, но спорить не стал.
– Сколько прошло?
– Три минуты семь секунд, – ответил Гектор, не оборачиваясь. Он быстро и монотонно печатал отчет на моноблоке. – Удалось закрепиться?
– Не уверен, – сказал я. – Она снова закрылась... Выбросила меня пинком.
Белизна их халатов резала мне глаза. Казалось, что в этой самой белизне и стерильности растворялось все живое, оставляя лишь холод науки.
– Можно попробовать еще раз, – осторожно предложил Юстин.
Я видел, как Гектор взглянул на отца, как во взгляде его мелькнула тень страха и тревоги. Но и сам я уже чувствовал поднимавшуюся волну тошноты – от диафрагмы к горлу. Металлический привкус отравлял мне язык, а каждый вдох и выдох давались так, будто мои легкие наполнили песком.
– Или не стоит, – констатировал Гектор. – Пульс Тео зашкаливает. Он и без нашей «помощи» может отключиться...
Словно желая опровергнуть его слова, я рывком встал, сорвав с себя все датчики, расстегнул ворот рубашки и, сам не зная как, оказался у распахнутого окна. От мучительно-сладкой прохлады, ворвавшейся в легкие, я едва не застонал. Хотелось вдохнуть еще и еще, только чтобы прекратилось это морочащее разум наваждение.
В памяти вспыхнул запах влажной земли и дерева, йода и соли.
Маяк.
Голоса за спиной.
Смех.
Все исчезло, прежде чем я успел уловить смысл.
– Отдохни, Тео, – сказала Ева. Ее ладонь коснулась меня между лопаток.
Я вздрогнул от пронизывающего холода ее пальцев и удивленно посмотрел на нее. Белая блуза, строгая юбка, черные волосы собраны в безупречно гладкий узел. В левой руке – поднос с ампулами и стопкой платков, сложенных так аккуратно, будто она собиралась сервировать ужин. Свет люстры острыми бликами отражался в металле, и от этого все вокруг казалось еще более нереальным.
– Давно ты здесь? – смущенно выдохнул я.
– С самого начала, разумеется, – ответил Юстин, присаживаясь за свой стол и склоняясь над записями.
Ева кивком подтвердила слова отца и поставила поднос на край стола рядом с Гектором. Ее движения сквозили точностью хирурга и плавностью женщины, привыкшей держать все под контролем. Она обменялась с Гектором коротким взглядом и улыбкой – между ними ощущалось взаимопонимание, заботливая тревога друг за друга и то особое тепло, которое они обычно прятали за профессиональной сдержанностью.
– Я принесла охлаждающий раствор, – сказала она, спокойно декларируя о причине своего присутствия. – Для инъекций.
– Спасибо, Ева, – устало произнес отец.
Глядя на него, она чуть склонила голову к плечу:
– Вы даете им слишком мало времени на отдых, профессор. Я вас предупреждала.
Несмотря на мягкость и почти нежность тона, фраза прозвучала как упрек.
Юстин сделал вид, что не услышал, и продолжил делать записи в журнале. Гектор кинул на брата быстрый взгляд, молча взял у Евы поднос и, прежде чем поставить ампулы в шкаф, осторожно коснулся губами ее руки. Жест привычный, без какой-либо демонстративной привязанности, но полный обожания. Ева едва заметно улыбнулась и коротко качнула головой. Но в ее глазах появилось то, ради чего мой дядя, казалось, готов был заново прожить свой даже самый плохой день.
– Мне нужно оформить протокол, – сказал отец наконец. – А тебе, Тео, следует выйти подышать. У тебя кровь.
Спохватившись, я провел пальцами под носом.
Ева подошла к спящей Кире, проверила пульс и провела ладонью по ее лбу. В этом врачебном жесте было что-то слишком личное. Я помнил, чтобы так меня гладила мама перед сном: нежность матери к ребенку, не к пациенту.
– Она проснется через пару часов, – хрипло произнес Гектор. – Доза была больше, чем обычно.
– Это помогло? – спросила Ева и вдруг посмотрела на меня. – Удалось что-то вспомнить, Тео?
Я вздрогнул, пытаясь собраться с мыслями. Ее вопрос вызвал во мне короткое замыкание – смесь паники и растерянности. Видел, как уголки ее губ чуть дрогнули, будто она наслаждалась маленькой трещиной, которую пустила во мне.
– Ева, – мягко вмешался Юстин, не поднимая головы. – Достаточно. У нас все под контролем.
– Как скажете, профессор.
Она взяла пустые флаконы из рук Гектора и положила их в металлический лоток. Дядя не сказал ни слова, но проводил ее долгим взглядом, в котором читалось тихое волнение и почти бессильное восхищение. Я редко видел его таким. Присутствие Евы всегда действовало на него магически. Он становился мягче и снисходительнее, как будто рядом с ней с него спадала невидимая броня. И это пугало его самого.
– Отдохни, – бросил он мне своим обычным тоном.
Я кивнул, хотя мы оба знали, что заснуть у меня все равно не получится. Затем сгреб свой пиджак, взял один из платков Евы, чтобы приложить к кровоточащему носу, и вышел.
В коридоре сквозила вечерняя прохлада, а гул приборов сменился тишиной. Сквозь окна пробивался свет фонарей из сада, разрезаясь на паркете на длинные полоски, уподобляясь узким дорожкам, по которым я шел.
При каждом шаге стены слегка шатались, в ушах еще звенело от недавнего сопряжения. Я вдруг впервые ощутил, насколько устал. Все тело ныло – от боли, словно меня раздавила тонна воды, и от пустоты, в которую меня снова швырнуло сознание Киры.
Особняк Линбергов жил обычной жизнью, несмотря на происходившие в лаборатории опыты. В детстве мне казалось, что тот дышит подобно человеку. Я буквально слышал потрескивание электричества в проводке, шепот воды в трубах, а незадачливый ветер свистел где-то на чердаке.
Коридор повернул, и я остановился перед дверью своей комнаты. В голове помутилось, и на мгновение мне послышалось, что прямо за моей спиной спорят мужские голоса. Отец и Гектор.
Наверняка так и было. Я знал этот их разговор наизусть, как воскресную молитву, которую никто уже не слушает на проповеди. Отец настаивает на повторе эксперимента, Гектор в очередной раз выступает против. Юстин без конца верит в успех, ну а Гектор с недавних пор уверовал в предел человеческой прочности.
Когда-то я считал, что лаборатория – это единственное место, где я могу быть полезен отцу. Теперь же она стала похожа на добровольную тюрьму, выстроенную из экранов, трубок и проводов.
Полумрак моей комнаты был почти уютным, как кокон, или скорее богатая клетка лабораторной крысы. Все на своих местах – аккуратно застеленная кровать, книга с закладкой на подоконнике, зеркало над камином.
Я подошел к нему, упершись ладонью в холодную стену, а другой продолжая вытирать нос. Мое лицо выглядело бесконечно усталым, черты заострились, глаза покраснели от сопряжения, и под ними лежали темные круги. Постоянный сон без отдыха давал о себе знать.
Я смотрел на себя и не узнавал. Иногда мне казалось, что отражение живет своей отдельной жизнью, едва я ухожу за грань зеркала, что оно знает что-то, чего не знаю я. Что между мной и ним застыл тонкий слой воды, дотронься – и заклятие спадет, и кто-то другой посмотрит мне в глаза.
Гребаные фокусы с рассудком.
Окровавленный платок полетел в тлеющий камин. Я облокотился на полку, чувствуя, как виски ломит от усталости.
Сон не приходил уже несколько дней, и постоянные неудачные сопряжения не шли на пользу. В голове пульсировало, привкус снотворного въелся в язык, не говоря уже о регулярных фантомных болях. Чтобы облегчить свое распадающееся состояние, я налил себе немного бренди из минибара, сел в кресло у окна и залпом осушил стакан. Напиток обжег мне горло, но я надеялся, что с ним смогу наконец уснуть.
Я закрыл глаза и на секунду представил: соленый ветер, резкий запах йода и мокрой древесины.
Маяк.
Голоса за спиной.
Мамин смех.
Вспышка света – и ничего.
С тяжелым вдохом я открыл глаза. Комната вернулась. Никаких голосов, только тиканье старинных часов на стене. Сколько прошло времени? Я задремал, но заснуть так и не смог. Руки все еще дрожали, и сердце частыми ударами разгоняло кровь. Это раздражало.
Из открытого окна вдруг донесся шорох колес по гравию. Я подошел к нему и отдернул штору.
К особняку подъехала черная машина – новая, незнакомая, блестящая от влажного воздуха. Лучи фар просвечивали туман насквозь. Из водительской двери вышла девушка. Она двигалась со странной уверенностью, которую можно заметить у людей, не знающих, куда они идут, но почему-то убежденных в правильности направления.
Девушка вытащила чемодан из багажника и, запрокинув голову, посмотрела на дом. Длинные каштановые волосы рассыпались по ее плечам, открывая свету мягкие скулы, соболиные брови и высокий фарфоровый лоб. Похожая на актрису старого немого кино, она замерла у крыльца. Брови свелись в тревожном изломе.
Затаил дыхание и машинально, отчего-то торопливо отступил в тень. Сердце гулко ударило под ребра, когда взгляд девушки задержался на моем окне.
Я не знал, кто она, но почувствовал, как что-то начало меняться. Не только во мне, но и в самом воздухе, в этом застывшем в лабораторном вакууме особняке.
***
Сон не пришел и в эту ночь. Только короткие провалы, напоминающие мои неудачные попытки научиться плавать в детстве –я плюхался в воду и сразу же в страхе выныривал обратно.
После завтрака, наспех проглоченного в одиночестве, я поднялся в кабинет отца, где застал Гектора с планшетом в руках. Юстин же сидел за своим столом, в очередной раз внимательно изучая данные последней сессии. Как всегда, оба настолько занятые, что не обратили на меня никакого внимания.
– Решили сделать вид, что вчера ничего не произошло? – спросил я, остановившись посреди комнаты.
Юстин поднял на меня усталые глаза.
– Ничего особенного и не произошло, – спокойно ответил он. – Небольшая нестыковка сознаний, которую мы откорректируем. Мы прогнозировали, что Кире потребуется больше времени, чтобы принять тебя.
– Небольшая? – я усмехнулся и сжал пальцы в кулаки в карманах брюк. – Вот уже два месяца мы жжем мой мозг протоколами, а она все еще выкидывает меня, словно я какой-то мусор. Сколько еще нужно времени, чтобы ты признал, что твой метод не работает, отец?
Гектор заметно напрягся и опустил планшет, неотрывно глядя на меня. Юстин, явно недовольный, аккуратно закрыл журнал и отложил ручку.
– Не повышай голос, Теодор.
– А как еще с тобой говорить? Ты ведешь себя, как глухой и слепой! Кира. Не. Поддается, – раздельно подчеркнул я. – А ты все пытаешься сломать ее, а следом и меня! Это не сопряжение, а пытка. Ты ранишь нас обоих!
– Я не психотерапевт, Тео, – негромко ответил Юстин. – Я ученый.
– А кто тогда я? Твоя подопытная крыса?
Лицо Юстина дрогнуло, и он попытался смягчить острые углы:
– Тео, мальчик мой, я все понимаю. Ты расстроен, наверняка не выспался, и потому чересчур драматизируешь. Это временная нестабильность от стресса...
– Нестабильность? – я рассмеялся ему в лицо. – Прекрати прятаться за терминами, отец, и назови вещи своими именами. Ты мучаешь собственного сына ради пустой цели.
Слева скрипнул кожаный диван. Хмурый Гектор встал и переместился ближе к столу, чтобы разрядить обстановку:
– Нам нужно передохнуть. Всем троим.
– Я не нуждаюсь в отдыхе, – возразил отец.
– Тогда хотя бы в человечности, – ядовито ввернул я, не боясь поймать его ответный прямой взгляд.
Между нами повисла долгая пауза, которую никто не хотел нарушать первым. Внутри меня все сжималось, как от перегрузки, но я сделал шаг вперед.
– Кира для тебя лишь часть эксперимента, но она – живой человек. Наша боль – это не сбой в системе...
– Она сама захотела участвовать, – перебил Юстин.
– Отлично! А я? – не в силах сдержаться, я резко смахнул бумаги со стола. – Меня ты не удосужился спросить, хочу ли я снова и снова, и снова, и снова тонуть в ее голове?
Юстин не отвел глаза, но я заметил, как мои слова причиняют ему удар за ударом. Мне хотелось сделать ему больно. Хотелось, чтобы он испытал такую же адскую боль и дискомфорт.
– Что ты предлагаешь? – наконец спросил он. – Чтобы я отступил? Чтобы мы так и не узнали, как и почему она исчезла?
– Мама не исчезла! – едва не закричал я сорвавшимся голосом. – Она погибла! И хватит выворачивать мне мозги только для того, чтобы увидеть это.
Правда моих слов попала в Юстина контрольным выстрелом. Он задышал чаще и отмахнулся с неловкой усмешкой:
– Хватит, Тео. Ты не знаешь, чего мне стоит видеть твои мучения.
– Так прекрати их! Смирись с ее смертью и живи дальше...
Злость внезапно вышла из меня на выдохе. Усталость вернула надо мной бразды правления.
Глаза Юстина заволокло отчаянием. Он сжал губы, но не сдержал рвущиеся наружу чеканные слова:
– Она. Не. Умерла.
У меня вновь зачесались руки все крушить и ломать, и Гектор, заметив это, поспешил вмешаться:
– Тео...
Но я не дал ему договорить:
– И ты, Гектор. Ты хоть раз задумывался, для чего все это? Зачем доставать из меня то, что мозг однажды заблокировал? Зачем ты идешь у него на поводу? Или тебе лишь бы Ева была рядом, чтобы ты чувствовал себя нужным и важным ученым?
Я понимал, что пожалею о сказанном, но было уже поздно: лицо Гектора переменилось, окаменело в язвительной гримасе задетой гордыни.
– Тео, хватит, – произнес Юстин, вставая из-за стола. – Не заставляй меня прописывать тебе седативное...
– Делай, что хочешь, – выплюнул я, не замечая разрывающее грудь дыхание. – Все, чего ты добиваешься, – это доказать, что ты не виноват. Что та поездка на маяк была роковой случайностью, а не твоей ошибкой.
Отец побледнел.
– Вон, – скомандовал он громовым голосом. – Сейчас же!
– С удовольствием! – бросил я и направился к двери.
Я дернул ручку и, не успев опомниться от собственной ярости, чуть было не сбил с ног возникшую на пороге девушку. Она отпрянула к стене, прижимая к груди папку. Несколько прядей темных волос упали ей на лицо, глаза цвета горького кофе распахнулись в испуге, но она даже не пикнула.
Чувство дежавю на миг сковало мое тело, и пока глаза смотрели на девушку, мозг в замешательстве копался в воспоминаниях. Она опустила взгляд, словно прятала от меня что-то, словно не хотела, чтобы я ее видел.
Я на автомате пробормотал извинения, наконец узнав в ней ту, что видел накануне из окна своей комнаты, и успел придержать отскочившую в нее дверь.
– Обороты сбавь, козел! – донесся до меня гневный крик Колтона.
Только сейчас я заметил, что он тоже стоял рядом, но мне не было никакого дела до этого громкого самодовольного хоккеиста. Я сорвался вперед по коридору.
Колтон кричал мне в спину что-то еще, но я уже не слышал. Мне хотелось как можно скорее оказаться в другом месте, убежать от вскипающей внутри меня бури и успокоить колотящееся сердце.
Не определившись, куда мне идти, я по инерции прошел еще с десяток шагов и остановился у окна.
Сад внизу тянулся к горизонту сплошной полосой зелени и цветов. Между кустами гортензии я заметил Еву. Она часто пропадала в этом саду: приводила в порядок клумбы и ухаживала за растениями, поливала их лейкой, хотя садовник уже давно настроил систему автоматического полива. Нередко я слышал, как при этом она тихо напевает тягучую мелодию без слов. Гектор говорил, что это помогает ей упокоить мысли. Однако, я видел, что на самом деле это пение нужно ему.
При виде умиротворяющей картины меня захватила другая, более мрачная мысль. Я вдруг почувствовал, что мало чем отличаюсь от растений в ее саду, с той лишь разницей, что моей теплицей была лаборатория отца.
***
Позже, за ужином, я снова увидел незнакомку. На этот раз не случайно. Отец представил ее всем обитателям.
Ванесса.
Она сидела по диагонали от меня, слева, чуть склонив голову, и с улыбкой слушала Колтона. Его громкие россказни и нелепые шутки, казалось, заполнили собой все пространство столовой. Но я отдал ему должное – без его шумного участия тухлый разговор за столом стал бы похож на поминки. Тем сильней, ведь Ева любила зажигать свечи в массивных антикварных канделябрах.
– ...И вот тренер орет: «Колтон, лед для катания, а не для лежания!». А я ору ему в ответ: «Я не лежу, а прорываюсь снизу!». Серьезно, Несс, моя шишка на лбу была больше, чем эта котлета.
Стол взрывался смехом, даже Гектор отрывался от пометок в блокноте и растягивал губы в улыбке. Ева неустанно напоминала ему о том, чтобы он не забывал есть, и подкладывала в тарелку жаркое. Тинка и Ален планировали свою следующую вылазку в горы. Отец внимательно слушал, но хранил молчание. Я надел свою привычную маску безразличия, хотя внутри меня еще дрожала ярость. Мы с ним так ни разу и не заговорили с тех пор, как он прогнал меня из кабинета.
За окном глухо прогремел гром, и люстра под потолком мигнула. Ева тут же встала и щелкнула выключателем, погружая столовую в полумрак свечей.
– Ева, поменьше драматизма, а? – взмолился Колтон, размахивая вилкой как хоккейной клюшкой. – С этими твоими свечками я чувствую себя так, будто мы собираемся вызывать духов, а не есть рагу.
– Проводка старая, а искусственный свет возбуждает кору головного мозга, – врачебным тоном произнесла та. – Вам всем нужно исключить лишние раздражители перед сном.
– Ага, Несс вон явно с тобой не согласна. Она уже ищет, как удрать отсюда, – вновь пошутил Колтон, подмигнув новенькой.
Ванесса смущенно рассмеялась:
– Ева права. И так гораздо уютнее.
Она робко поглядывала на присутствующих и время от времени поправляла браслет с датчиками уровня кортизола. И каждый раз, когда ее взгляд ненароком встречался с моим, воздух вокруг меня напряженно густел.
Ванесса.
Ее имя тихим колокольчиком отдавалось в голове и оставляло терпкое послевкусие. Кто она? И откуда? Я почти не слышал разговоров за столом, испытывая странное, почти детское беспокойство. Ко мне редко кто обращался, зная, что я не слишком разговорчив, да еще и сын именитого ученого. Даже Кира порой избегала меня, несмотря – или именно потому – что была моей партнершей по сопряжению.
Байки Колтона наконец сменились на более серьезные темы, и разговоры о протоколах и расписаниях зазвучали симфонией под шум дождя за окном – одинаковые, цикличные, бесконечно привычные. А я снова ловил себя на том, что безотчетно прислушиваюсь к голосу нового человека за столом. Ванесса отвечала редко, осторожно, она не вмешивалась в разговор и не задавала вопросов, лишь иногда вежливо и кротко улыбалась. Я начал понимать, что жизнь и ее приучила держать дистанцию. Лишь с Колтоном она вела себя открыто, смотрела на него прямо, словно чувствуя себя под его защитой.
– Слышали, паромщики опять бастуют? – объявил он, перенимая всеобщее внимание на себя и явно наслаждаясь им. – Город встал, народ беснуется. Тебе, Несс, повезло. Ты успела проскочить последним рейсом.
– Повезло... – отозвалась Ванесса. – Чего не скажешь о рабочих. А что они хотят?
Ален что-то вяло пробубнил себе под нос, Тинка лишь фыркнула.
– Того же, что и всегда, – сухо бросил Гектор. Нож в его руках скрипнул о фарфор. – Денег за то, что могла бы делать за них автоматическая система. Люди всегда хотят, чтобы им платили больше, чем они стоят.
Ева вдруг снисходительно засмеялась.
– Они все равно вернутся к работе, – сказала она мягко, но без тени сомнений. – У них нет выбора. Голод быстро вылечит их принципиальность.
Кира улыбнулась в знак поддержки, словно поняла шутку для двоих. Но смех Евы стих так же внезапно, как начался. За столом повисла тяжелая пауза, которую никто не спешил нарушать. Ванесса опустила голову, чтобы внимательно рассмотреть свои ногти.
Колтон решил спасти положение:
– Да ладно, Ева, не сгущай краски. Выбор есть всегда. Паромщики – народ хитрый. Их так просто не сломать. Днем они бастуют, чтобы набить цену, а ночью возят тех, кто готов платить в два раза больше. Это просто бизнес.
Ева повернулась к нему. В свете свечей ее серые глаза казались прозрачными, как ледяная вода.
– Можешь называть это как хочешь, но суть не поменяется. Так или иначе они возят людей, и в этом заключается их служение.
– Служение? – хмыкнул Колтон скептически. – Они диктуют правила. Ведь пока они бастуют, нам не выбраться из Ноксфилда. Это называется «рыночные отношения».
– Это называется «белка в колесе», – с певучей непреклонностью возразила Ева. – Белка тоже думает, что бежит вперед, к какой-то цели. Но на деле она просто крутит механизм. Без пассажиров они никто. Паромщик жив, пока у него есть кого везти. А пустая лодка дрейфует, пока не потонет.
– Звучит как метафора нашей программы, – ввернул Гектор.
Ева слегка приподняла бровь, а я заметил, как отца словно током ударило. Он вытер рот салфеткой и сдержанно опустил руки под стол.
– Все, что движется по реке, рано или поздно причаливает к берегу, – вдруг сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Хоть в лодке, хоть без нее. Это закон маятника.
– И я бы не сказала лучше, профессор, – улыбнулась Ева.
Колтон, довольный тем, что разговор ушел от политики к философии, откинулся на спинку стула и усмехнулся:
– Ну, если так, то я точно не паромщик. Быть белкой в механизме – это не мое. Я бы лучше посидел на берегу и подождал круизный лайнер, знаете ли.
– Те, кто остается на берегу, обычно уже мертвы, – так же мягко заметила Ева.
Улыбка сползла с лица Колтона. Он моргнул, не понимая, шутит она или нет. На миг столовые приборы замерли в воздухе.
– В метафорическом смысле, разумеется, – добавила Ева и невзначай отпила вина из бокала.
Смех за столом вспыхнул и быстро погас. Юстин кашлянул:
– Думаю, на сегодня хватит философии. Завтра с утра мы продолжим тесты у первой группы. Ванесса, ожидаем тебя в лаборатории к девяти.
– Конечно, – кивнула она. – Я буду готова.
Только сейчас я заметил, как нервозно она держалась последние несколько минут – сидела прямо, плечи напряжены, пальцы цепко сжимают вилку и нож.
Ванесса.
Когда ее взгляд снова встретился с моим, я сделал вид, что удостоил своим вниманием всех присутствующих, а не ее одну.
Гектор вновь принялся за еду. Ева сменила тему, задав вопрос о результатах недавних тестов. Разговор постепенно выровнялся, но я почти не слышал – слова тонули в гуле собственных мыслей. Я даже не заметил, как Ева принесла десерт.
Ванесса...
– Тео, ты в порядке? – голос отца выдернул меня из оцепенения.
Я кивнул. Юстин пристально изучал меня, и от него не скрылось, на кого я смотрел. Опустив голову, я сделал вид, что интересуюсь плавающей в желтом креме меренгой. Но мог бы поклясться, что почувствовал на себе взгляд Ванессы.
После ужина, устав от шума и болтовни Колтона, я решил прогуляться. Тучи все еще скрывали небо и звезды, но дождь прекратился. Сад застыл в безмолвном сумраке, только в листве копошился ветер и белки.
Имя Ванессы не давало мне покоя. В нем было что-то цепляющее и в то же время неправильное, какой-то диссонанс, который мне непременно хотелось исправить.
Когда я вернулся в дом, у подножия лестницы меня встретила Ева. Мягкий свет от настенного бра шел по ее лицу и груди, делая кожу почти прозрачной. Алые губы и черные волосы выделялись контрастом. В воздухе витал знакомый запах ландыша – ее парфюма, который Гектор обожал.
Она посмотрела на меня, не нуждаясь в вопросе, где я был и зачем. В ее голосе теплом ютилась забота:
– Уже поздно. У тебя был сложный день.
– Ты напрасно переживаешь.
– Я вижу, что ты невыносимо устал.
– Я не устал.
– Нет, устал. – Она чуть прищурилась, словно хотела разглядеть меня сквозь мое же упрямство. – Гектор беспокоится за тебя. И не только он.
– Я уже давно не ребенок.
– Осталось убедить в этом и Юстина. Возможно, тогда он перестанет мучить тебя. И себя.
– По-твоему, я не пытался?
Ева печально улыбнулась, чуть склонив голову.
– Не думал, что тебе стоит помочь ему выбрать, в какую сторону плыть?
– Еще одна метафора? – усмехнулся я.
– Почему бы и нет? – она слегка повела плечом и двинулась вверх по лестнице. – Спокойной ночи, Тео.
– Хотелось бы, – пробормотал я.
Где-то надо мной раздался топот затихающих шагов. Обитатели расходились по своим комнатам, и особняк медленно погружался в тишину. Жизнь здесь шла по кругу, в бесконечном цикле сна и бодрствования. Впервые за долгие месяцы я хотел, чтобы утро наступило скорее.
