Патентовед

Кабинет господина Болу

Над дверью, ведущей в кабинет господина Эдуарда Болу — самого прославленного патентоведа страны — висела старая дощечка, потемневшая от времени, как древняя реликвия. На ней золотыми буквами сияла надпись, исполненная имперской строгости и суховатого инженерного пафоса:

«Всем изобретателям приносить действующие прототипы — для демонстрации.»

Это было не просто правило. Это был манифест, скрижаль, отсечка между мечтой и реальностью. Века патентной истории захламлены описаниями устройств, которые не работали, не могли работать и никогда не заработают. Болу больше не желал слушать вдохновенные речи про вечные двигатели, антигравитационные ботинки и переносные телепортаторы. Он был человеком дела. Мечтатель — да, но с линейкой в руке и паяльником в сердце.

Его идеальный мир был населен не идеями, а механизмами. Там всё должно было крутиться, гудеть, щёлкать, вспыхивать, сочиться, катиться, сверкать, вздрагивать и — прежде всего — работать.

А его кабинет...

Первое, что поражало вошедшего, — это массивный дубовый стол, монумент бюрократической войны, поле сражения, где творческий хаос схлестнулся с технической точностью. Кипы бумаг, переплёсанные резинками, папки с пожелтевшими чертежами, потрёпанные патентные дела, записки, в которых формулы соседствовали с ругательствами, — всё это образовывало ландшафт напряжённого мышления. Между ними — кофейные чашки с коркой времени на дне.

В углу — старинный глобус, на котором границы были уже неактуальны, как и большая часть изобретений, что описывали стены. Рядом — механические часы, давно лишённые логики, но всё ещё тикавшие... будто двигались во времени по собственному патенту, давно утраченному.

Здесь, в этом странном, гудящем и дышащем кабинете, идеи обретали форму, звук, запах, вес. Здесь мысли превращались в механизмы — или отправлялись в корзину.

А если вы пришли без прототипа — лучше было не приходить вовсе.

Толстые книги с закладками и потрёпанными обложками чинно покачивались на полках, как айсберги вокруг материка технологий. В центре — светящийся монитор, на экране которого с нечеловеческой скоростью возникали и исчезали крошечные буквы, как муравьи, заполнившие электронное муравейник.

Если бы вы взглянули на этот бумажно-кофейно-компьютерный натюрморт, с первого раза вы бы и не заметили, что в нём прячется живое существо. Но оно там было. Прямо в эпицентре беспорядка, в кресле, будто выросшем из ковра, сидел Эдуард Болу — главный и, честно говоря, единственный патентный поверенный фирмы «Болу и компания». Хотя компанию он себе составлял, в основном, сам.

Оживлял ли он комнату своим присутствием? Вряд ли. Он сидел настолько неподвижно, что можно было заподозрить: либо он достиг состояния дзен, либо его забыли выключить с прошлой ночи. Единственные признаки движения исходили от тонких проворных пальцев, с невероятной скоростью стучащих по клавиатуре, и от бумажек, которые с завидной самодисциплиной перелетали с одной стопки в другую — явно по какому-то известному только им алгоритму.

Остальные части тела, включая небольшую круглую голову, серые глаза за очками,  и вдумчивый нос патентоведа, казались просто декоративными элементами, прилепленными к механизму печатающих пальцев. Казалось, природа слепила Болу не по анатомическому принципу, а по инженерной логике: основное — пальцы, остальное — опционально.

И всё же, несмотря на свою неподвижность и фоновую незаметность, он был здесь. Он — фиксированная точка в хаосе, неподвижная ось вращения всей этой кипящей, бумагой шуршащей Вселенной. Его не замечали. Но именно он был тем самым центром тяжести, из-за которого айсберги не уплывали, а тексты продолжали рождаться.

Но всему приходит конец. А вернее — начало.

В дверь негромко постучали. Вечный двигатель прогресса проснулся и потребовал внимания. Дверь распахнулась настежь, как при громком финале симфонии. Издавая зловещий скрип, в кабинет вкатилась тележка. На ней — тостер. В нём — ломоть хлеба. Всё строго по науке.

За тележкой появился изобретатель. На удивление гармонично он сочетался с тостером: такой же поджарый, рыжеватый и немного сплющенный. Даже нос у него напоминал горбушку — ту самую, на которую хочется насыпать соли и отломить краешек, пусть даже тебя никто не угощал.

Хлебный человек молча осмотрелся, проигнорировал Болу, как мебель — и с хладнокровием хирурга воткнул вилку тостера в розетку. Затем сел, как на скамью подсудимых, положил на стол древние, как совесть, часы — и стал ждать.

Запах поджаренного хлеба начал медленно, но верно пробуждать сенсорные рецепторы патентоведа. Через три минуты Болу сдался: — Готово, выключайте!

Изобретатель молча покачал головой, не сводя взгляда с часов. Прошло ещё немного времени, и в аромате комнаты наступил кризис: запах горелого хлеба вытеснил и кофе, и старую бумагу, и пыль веков. Он не просто заполнил пространство — он занял должность.

— С-секунду, — попытался возмутиться Болу, который, будучи человеком терпеливым, всё же считал, что только он имеет право портить воздух в своём кабинете.

Но изобретатель нажал на кнопку тостера — и произошло чудо. Комнату окутал дивный аромат свежевыпеченного хлеба. Не буханка — мечта. Ломтик, только что спасённый из ада, внезапно издавал запах утренней булочной. 

— В тостере находится заранее заготовленный порошок, — с чувством пояснил изобретатель, торжественно вынимая хлеб. — Когда я нажимаю кнопку, порошок высыпается, обволакивает сгоревший ломтик и под воздействием тепла начинает испарять наиприятнейший запах.
Первый раз я подумал об этом, когда на автозаправке мне латали шину. И запах был — прямо скажем — так себе...

— Великолепное изобретение! — с энтузиазмом, слегка преувеличенным, воскликнул Болу. — Только... скажите, пожалуйста... Он указал на спасённый ломтик:

— Внутри-то... там всё ещё этот чёрный, обугленный слой?

Изобретатель пожал плечами: — Ну... да. Но это же не обязательно есть. Это даже вредно. Главное — вид и запах. А ещё я работаю над добавочным порошком — с микроорганизмами, которые обожают горелый хлеб.

— А куда, позвольте, денутся продукты жизнедеятельности этих микроорганизмов? — автоматически подумал Болу. Но подумал — и слава богу. А вслух лишь сказал:

— Благодарю за презентацию. Загляните через недельку. Всё будет готово, как всегда. Всего хорошего.

Изобретатель резко вскочил и, не закрывая за собой дверь, выскочил из кабинета примерно с той же скоростью, с какой только что вылетел обгорелый ломтик из тостера.

Эдуард резко схватил лист бумаги и торопливо начал набрасывать план патента. В этот момент дверь внезапно закрылась, затем открылась, и снова хлопнула — словно пыталась привлечь внимание раздражающими манёврами. Лишь после этой хаотичной серии действий в неё прозвучал робкий стук.

— Войдите, — буркнул Эдуард с недовольством, не отрываясь от клавиатуры и не поднимая взгляда.

Дверь отворилась и захлопнулась вновь. За ней последовал характерный звук придвигаемого стула и скрип — тот самый, что сопровождает неудачную попытку посадки, когда тело и поверхность не достигли согласия.

На экране монитора пробежали ещё несколько строчек текста. Над столом завис карандаш, будто колеблясь между решимостью и страхом. Эдуард всё так же не поднимал глаз, и его хриплый голос наполнил комнату:

— Извиняюсь, господин... э-э... Переходите сразу к сути. Времени у меня мало. Расскажите о вашем изобретении — я позабочусь, чтобы оно превратилось в патент. Только сразу предупреждаю: один час моей работы стоит 300 долларов. И никаких вечных двигателей, пожалуйста. Итак... я вас слушаю.

Молчание повисло над комнатой. Прошло несколько напряжённых минут.

— Я уже жду пять минут. Моё время дорого! — прорезался ещё более раздражённый голос патентоведа. Но в ответ — ни звука. Воздух, как и собеседник, оставался неподвижным.

Эдуард резко схватил лист бумаги и торопливо начал набрасывать план патента. В этот момент дверь внезапно закрылась, затем открылась, и снова хлопнула — словно пыталась привлечь внимание раздражающими манёврами. Лишь после этой хаотичной серии действий в неё прозвучал робкий стук.

— Войдите, — буркнул Эдуард с недовольством, не отрываясь от клавиатуры и не поднимая взгляда.

Дверь отворилась и захлопнулась вновь. За ней последовал характерный звук придвигаемого стула и скрип — тот самый, что сопровождает неудачную попытку посадки, когда тело и поверхность не достигли согласия.

На экране монитора пробежали ещё несколько строчек текста. Над столом завис карандаш, будто колеблясь между решимостью и страхом. Эдуард всё так же не поднимал глаз, и его хриплый голос наполнил комнату:

— Извиняюсь, господин... э-э... Переходите сразу к сути. Времени у меня мало. Расскажите о вашем изобретении — я позабочусь, чтобы оно превратилось в патент. Только сразу предупреждаю: один час моей работы стоит 300 долларов. И никаких вечных двигателей, пожалуйста. Итак... я вас слушаю.

Молчание повисло над комнатой. Прошло несколько напряжённых минут.

— Я уже жду пять минут. Моё время дорого! — прорезался ещё более раздражённый голос патентоведа. Но в ответ — ни звука. Воздух, как и собеседник, оставался неподвижным.

— Что это за свинство?! — наконец-то не выдержал Эдуард. Его глаза, до этого часа непоколебимо прикованные к клавиатуре, оторвались от привычной орбиты и воспарили к недосягаемой высоте раздражения — чтобы, наконец, узреть дерзкого разрушителя его драгоценных минут.

Перед ним, с абсолютно невозмутимым выражением, сидела розовая свинка. Самая настоящая — с пяточком, торчащими ушками и блестящими глазками. Только вот наряд её больше подошёл бы героине модного подиума, чем представительнице семейства свиных: белоснежная кофточка, вызывающе короткая мини-юбка, сумочка на запястье и серьги, сверкающие при каждом повороте головы.

Она улыбалась. И эта улыбка казалась Эдуарду особенно дерзкой — будто свинка прекрасно понимала, какое потрясение она вызвала, и находила это не просто забавным, а абсолютно закономерным.

Дальше пошёл беспорядочный поток сознания — как, впрочем, и всё остальное в этой комнате, где клавиатура сражалась за выживание среди кофейных пятен и патентных черновиков.

— Доигрался... Вот оно. Как в инструкции к безумию: трудоголизм, отсутствие сна, и — бац! — привет, галлюцинации. Ну ведь предупреждали! Сколько лет я пашу без выходных — не мудрено свихнуться. Но почему... почему в моей галлюцинации смеётся свинья?! Что это, скрытый символизм или просто поздний ужин?

Мысль металась между тревогой и любопытством, как хомяк в колесе. "А сколько раз в день кормят в клинике? И если я попаду туда... кто будет мой сосед по палате? Пусть хоть будет человек, а не очередное домашнее животное в мини-юбке."

Он посмотрел на свинью ещё раз.

И — о, сюрприз! — на том же месте теперь сидел доктор. Борода — как будто Фрейд воскрес для персонального сеанса. В руках — молоточек, стетоскоп, и та же самая загадочная улыбка, которую минуту назад носила розовая свинья. Причём сходство было такое пронзительное, что казалось: доктор просто сменил костюм, не выходя из роли.

"Если он начнёт хрюкать, я точно подпишу согласие на госпитализацию," — подумал Эдуард и чуть не засмеялся... вслух.

— Чёрт побери, вы меня доведёте своими демонстрациями изобретений! — неожиданно экспансивно взорвался Эдуард. Его голос, обычно выдержанный и сухой, вдруг стал грозным, как гром над патентным офисом. — Всё понял. Вы свободны. Через неделю будет первая версия патента. Счёт пришлю завтра. До свидания!

Худощавый молодой человек, только что принявший самое обыкновенное человеческое обличье, будто по команде собрался в охапку, и, не оглядываясь, стремительно покинул комнату, будто опасался, что Эдуард передумает и потребует повторной демонстрации.

В кабинете повисла гробовая тишина, наполненная только легким потрескиванием лампы и биением собственного раздражения.

Эдуард, поморщившись, наклонился над листком бумаги, где по привычке уже ждали строки. Он пару секунд почесал переносицу — движение, ставшее ритуалом при встрече с трудноперевариваемыми идеями — и небрежно написал:

1) Метод и прибор для видео-демонстрации и конкретизации образов собеседника на своём лице с целью улучшения взаимопонимания между людьми.

Он уставился на эту формулировку, как на сварливого соседа. Потом — с почти театральной досадой — зачеркнул.

"Приматами", — машинально добавил он, и вздохнул.

Новая строка медленно проступала сквозь чернила:

Формула изобретения: ...

И тут, будто из ниоткуда, снова мелькнуло в голове: А ведь на минуту он видел у себя в кабинете не человека... а розовую свинью в мини-юбке.

Он закрыл глаза. Очень надолго.

Дверь в кабинет Болу внезапно распахнулась, будто её толкнули идеей, которую невозможно сдержать. На пороге стоял изобретатель — раскрасневшийся, с причёской "беспорядок второго дня", в одной руке — бутылка виски, в другой — два стакана.

— Сейчас всё покажу... вживую... — торжественно произнёс он, захлопнув дверь бедром.

Он налил виски в оба стакана, один отдал Болу, второй осушил сам — но, видимо, не до конца понял, где заканчивается стакан и начинается горло, потому что через минуту бутылка была пуста. Он поставил её на стол как трофей.

— Видите?.. — сказал он, пошатываясь и начиная вытаскивать из рюкзака странный прибор — что-то между шапкой фольги, массажёром и антенным полем. Это был «Мозговой Катализатор».

Надев его себе на голову, он нажал кнопку. Кабель мигнул, прибор зажужжал, в воздухе почувствовался запах эвкалипта и маркетинга. Через двадцать секунд изобретатель выпрямился, как в рекламном ролике, вытянул одну ногу вперёд и, абсолютно не качаясь, замер — как статуя трезвости.

— Готов! Полная когнитивная стабилизация. Я теперь могу делать интегралы, писать жалобы в налоговую и слушать Шопена одновременно! — гордо воскликнул он.

Болу не отреагировал. Он просто достал ручку, не отрывая взгляда от прибора, и записал:

"3) Устройство и способ экстренного восстановления равновесия, ясности мышления и координации после употребления этанолсодержащих жидкостей."

Он добавил: Примечание: Эффективность 82%, побочные эффекты — избыток пафоса и временная уверенность в непогрешимости.