Под маской гуманизма

Первым, что увидел Торкель, войдя в синеватое пространство ворот, была кромешная тьма, разбавленная лишь свечением нескольких еле горящих фонарей. Рядом, задев жёстким крылом кончик уха, что-то пролетело, издав громкий и противный звук напоминающий что-то между карканьем и чавканьем. Торкель отшатнулся в сторону и проморгался, привыкая к темноте и вглядываясь в становившиеся четкими силуэты окружающего мира. Наконец стали видны очертания крючковатых деревьев, выглядевших как чудовища из комиксов Джерома, и разнообразие тропинок, ведущих, как казалось на первый взгляд, в никуда. Даль была размыта и скрыта под толстым слоем мутного тумана странного бордового цвета. Зато за этим туманом было видно, что света там достаточно, для хорошей ориентации в пространстве. Однако Торкель не спешил идти туда: что-то сбоку не давало ему покоя, будто призывая обернуться и пойти туда, что он и сделал. Там был огромный особняк, выглядящий совсем новым и выполненный в готическом стиле. Торкель медленно побрел в его сторону, лишний раз не оглядываясь по сторонам. Возникало чувство, будто со всех сторон его заинтересованно разглядывают множество людей или не совсем людей, тихо шепчась между собой о его, возможно, глупости. От таких мыслей он поёжился, дёрнув головой и ускорил шаг.

Когда Торкель дошел до дома, он быстро обернулся, будто опасаясь, что за ним следом кто-то идёт. Никого не увидев и заметно успокоившись, он распахнул легко поддавшуюся дверь, и зашёл внутрь, прикрывая глаза от резко ударившего в глаза света. Торкель оглянулся по сторонам и вдруг его прошибло осознание: он находился в родовом поместье Кэклснорд, его родной дом.

- Торкель, ты снова ходишь растрёпанным? Давай я тебе помогу, - юноша обернулся на теплый и добрый голос Шарлотты - их с сестрой няньки.

Женщина улыбнулась и под глазами у нее появились морщинки, а на щеках - миловидные ямочки. Она подошла к парню, аккуратно беря в руки длинные волосы и бережно заплетая их в две толстые косы.

- Сколько тебе раз повторять, Лотта, он не девчонка, чтобы ходить с косичками, - цокнул проходящий мимо них мужчина в синем костюме и шляпе, чем-то напоминающей горшок. Торкель узнал в нем своего деда Рональда, вечно курящего трубку и оскорбляя все, что хоть как-то ему не нравилось.

Служанка хмыкнула, заканчивая дело, но ничего не ответила. Она лишь провела последний раз по юношеским волосам, подержав тяжёлую косу в руке, вновь, как и семь лет назад, сказала Торкелю насколько, по ее мнению, он красив и, засмущавшись, побежала к лестнице, спохватившись о каких-то несделанных обязанностях. В тот момент, забывшийся на время юноша, быстро подбежал к огромному настенному зеркалу, вглядываясь в свое отражение. Перед ним стоял девятилетний мальчишка с двумя аккуратно заплетенными косичками, лежащих на плечах, одетый в идеально выглаженную форму частной школы, единственной в городе Ц.

- Что за чёрт здесь происходит, - громко выдохнул он, пораженно разглядывая свое отражение.

- Что это ещё за выражения, молодой человек, - подошедшая сзади женщина, в отражении которой Торкель узнал свою бабушку Джой - прочти единственного родного человека, который любил его на самом деле, всем своим сердцем. - Твоя вчерашняя ссора с отцом не делает тебя взрослее. Хотя, конечно, я абсолютно согласна со всеми твоими словами.

Бабушка легко щёлкнула юношу по лбу, прошептав последние слова настолько тихо, что он еле расслышал их. Потом она совсем по-детски улыбнулась, подмигнула, смотря в зеркало, и величественно, как и всегда, зашагала на кухню, проверить работу повара.

Торкель смутно помнил про какую ссору говорила бабушка. Хотя он, конечно, помнил о ее существовании. Скорее всего, это один из скандалов, возникавших из-за расхождения отца и сына во мнениях о политике их нового государства - бабушка никогда не пыталась вмешаться и встать на чью-то сторону, но Торкель знал, что поддерживает она именно его мнение и это всегда давало ему сил продолжать защищать свою точку зрения снова и снова.

Вообще-то, во время одной из таких ссор его вместе с сестрой и выгнали из дома.

Торкель довольно четко помнил тот день, пятнадцатого июля семь лет назад: он и его сестра Энн, вернувшиеся вместе с отцом со званого ужина какого-то из светских личностей домой почти ночью, начали жаловаться бабушке на столько ужасного в своих высказываниях по отношению к изгоям лидера Совета. Неосторожная в выражениях, маленькая Энн ляпнула, что сама бы, будь она представителем власти, лишила этого "противного во всех смыслах и отношениях" человека всех наград и должностей. Отец, находившийся в прихожей и слышавший весь этот разговор, тогда не на шутку взбесился, ударив дочь по лицу так сильно, что щека ее довольно долго после этого оставалась ярко-красной. Торкель же, ненавидевший насилие и перетерпевший множество отцовских побоев, несдержанно закричал, обращая внимание отца на себя и высказывая ему все, абсолютно всё, что он думает о власти, о законах и законности, о современном обществе и отношении к "низшим людям". Тогда у них почти завязалась драка, пресеченная вмешательством бабушки. Однако, терпеть в доме "маленьких уродов, не видящих дальше своего носа и не понимающих того, что они не имею права считать действия власти неправедными " и, к тому же, понимать, что эти "выродки" являются его родными детьми, он был не намерен и потому вышвырнул их из дома, как умирающих больных животных, не дав собрать вещи.

Все необходимое, немного еды и книг, принадлежавших Торкелю и Энн, передала им бабушка, нашедшая их через несколько дней в небольшой рощице близь дома. Она предложила тогда им поговорить с отцом: Альфред был упрямым человеком, но собственных детей, как она считала, этот мужчина все равно бы простил. Торкель отказался от этой помощи, а Энн лишь пожала плечами, говоря, что пойдет вместе с братом, потому что боится, что в следующий раз папа просто убьет ее. Бабушка тогда долго плакала и обнимала их, нехотя отпуская. Именно она дала им координаты каморки Гробовщика - ее давнего знакомого - и, поцеловав на прощанье, отдала им небольшую записку: "Отдайте ее Жаку и он сразу поймет от кого вы."

Добирались до следующего города они довольно долго. Их выгоняли из каждой деревеньки - отец позаботился о том, чтобы никто не приютил новоявленных изгоев. Когда брат и сестра, наконец, добрались до самого Жака, мужчина принял их как родных детей, выслушав и поддержав их историю. Он долго качал головой, говоря, что люди сейчас хуже прогнивших гробов, раз обращаются так даже с малолетними детьми, а потом выделил им весь чердак, предварительно очистив от хлама и несколько раз извинившись за такие неудобства. Торкелю и Энн, долго скитавшимся по развалинам и пещерам, обжившим чуть ли не каждый овраг, было все равно где ютиться, особенно если жить предлагали хотя бы в помещении, а не на улице. В тот же день, Жак обещался проводить детям ежедневные уроки, какие были во времена его учебы, чтобы дать бездомным хоть какое-то образование. Надо сказать, учитель из него вышел идеальный, - всегда отвечающий на вопросы, мужчина с хорошим чувством юмора и ответственности - а полученными от него знаниями дети пользовались с лёгкостью, прославившись сообразительностью и необыкновенным умом.

Через год прибывания в каморке, по новому обычаю гуляя вокруг гробов и пугая посетителей, Энн принесла страшные вести господину Жаку и Торкелю - бабушка скончалась от какой-то неизлечимой и абсолютно странной болезни, сделавшей ее тело сухим и тощим, а разум и поведение почти что детскими. Тот день стал началом долгого траура для детей и вечного - для Жака.

- Первое испытание: Воспоминания - началось, - все тот же механический голос вырвал Торкеля из воспоминаний.

Он снова взглянул на свое отражение, поправив висящий на пиджаке бейдж с аккуратно напечатанным именем "Торкель Эйлис Кэклснорд", и, глубоко вдохнув, скинул лакированные ботинки и побежал босыми ногами на второй этаж, в комнату матери, которую надеялся увидеть живой хотя бы здесь, в ловушке, как и в тот день семь лет назад.

- Мама! - Юноша буквально ввалился в просторную спальню, распахнув двери.

В кровати, наполовину накрывшись пуховым одеялом, лежала красивая женщина, тридцати лет, с аккуратно забранными блондинистыми волосами. Она вздрогнула от неожиданности и, повернувшись к двери, мягко улыбнулась, приглашая зайти.

- Только закрой дверь, пожалуйста. И сколько раз говорить тебе, не вбегай так резко, будто что ужасное приключилось. Это неподобающее поведение, юноша, воспитанные мальчики так себя не ведут, - не смотря на довольно строгий тон, выражение лица Флавии было добродушным и любящим. Она улыбнулась сыну яркой и широкой улыбкой, которая передалась от нее обоим детям.

Женщина мягко постучала ладонью по кровати, приглашая мальчика сесть. Торкель, почувствовав тепло, разливающееся в груди, присел на краешек кровати и, отряхнув ноги друг об друга, лег рядом с матерью, прижимаясь к ее боку. Флавия обняла сына за плечи и поцеловала в макушку, прикрывая глаза.

- Давай полежим так немного, ладно, Торкель? Мы никому не скажем, ни дедушке, ни папе - будет наш ещё один небольшой секрет.

Подобных секретов у них было очень много. Отец и дед воспитывали Торкеля, говоря ему, что парень не должен долго обниматься с матерью и вообще с любой женщиной - иначе вырастет столько изнеженным, что им обязательно станет за него стыдно.

К вечеру Торкель узнал дату, в которую его отнесли воспоминания, благодаря Лотте, сперва решившей, что мальчик смеётся над ней. Десятое июля 138 года от образования единой страны. Оставалось пять дней до званого ужина у Буджардини, до ссоры с отцом и изгнания, до долгих скитаний по лесам и деревням. И, самое главное, всего несколько часов до смерти матери. От одной мысли об этом юношу передёрнуло - ещё раз он должен был пережить потерю настолько близкого и любящего человека, ещё раз он должен был возненавидеть отца, решившего, что трех-четырех дней для траура достаточно, а ужин в светском обществе не может быть отложен.

Помимо этого, ещё одна мысль терзала его сознание: Что именно он должен сделать, в чем заключается этот этап эксперимента?

- Подсказка: вы должны перебороть свой страх перед чем-то, что произойдет позже. И выполнить то, что Вы посчитали неуместным, - сжалился над ним кто-то, скрывающийся за этим противным голосом.

Торкель вздрогнул и принялся вспоминать, когда именно почувствовал искренний страх, а главное перед кем, за эти оставшиеся четыре дня.

И тут его осенило: единственным страхом было перечить отцу в момент, когда он заставил их с сестрой собираться на ужин. И желание ударить отца за каждое его словом, которое Торкель считал грязным и порочным лишь от того, что мысли о насилии были ему противны.

Значило ли это, что здесь ему придется перечить отцу? Однозначно, так и было. Ко всему прочему, Торкель осознал, что, возможно, из-за этого завяжется драка, но бить никого, даже такого человека как его отец, Альфред, юноша не желал.

- А значит придётся искать другой способ не идти на этот ужин, если и правда об этом оно говорило, - тихо пробормотал Торкель, присаживаясь на небольшой квадратный пуф в гостиной.

---

Последующие три дня прошли в абсолютной скуке воспоминаний собственных действий. Торкель старался повторять все абсолютно точно так, как делал в свои девять, а не как сделал бы в шестнадцать: играл с Энн в чаепития и куклы; держал траур по смерти матери (хотя, кроме молчания и рыданий в подушку, ему хотелось чуть ли не на стену лезть от повторной потери матери); пререкался с отцом в отношениях политики; играл с дедом в шахматы, удивляя его почти постоянными выйгрышами; исправно посещал лицей и проводил вечера в спальне бабушки, пылко пересказывая все произошедшие события (которые, нужно сказать, он все же несколько изменил, сделав их непохожими на прошлые, от чего более насыщенными и интересными).

Неизбежно и слишком скоро наступило пятнадцатое июля - день, решающий дальнейшие события в жизни Торкеля, определяющий его будущее и, видимо, шансы на выигрыш в странной программе правительства.

«Если бы отец только знал об этой программе тогда, - часто думал Торкель. - Он бы уж точно не выгнал меня из дома, начиная подготавливать и "подкармливать" бесполезной информацией, как скотину на убой.»

Днём пятнадцатого числа, Торкель, как и в тот же день в настоящем мире, сидел с Энн и рассматривал их общие с мамой фотографии в семейном альбоме. В этот момент, будто вновь взбесившись от малейшего пустяка и выбрав в "жертвы" своих детей, в небольшой комнате в пастельных тонах появился отец, распахивая дверь с такой неподходящей к аристократичной холодности силой, что та так и норовила слететь с петель.

- Собирайтесь, - строгий тон прорезал тишину и заставил детей вздрогнуть. - Мы едем к господину Буджардини на званый ужин.

- Нет, - отрезал Торкель так, как хотел ещё в тот день. Не сделал этого лишь из-за собственной трусости. - Мама умерла пару дней назад, ты не можешь так пренебрегать этим. Твой господин Буджардини, как и любой человек, знает, что хотя бы из вежливости, сочувствия и, ради Бога, хотя бы для поддержания статуса нужно держать траур. Если у тебя нет ни сердца, ни души, то хотя бы используй свое чёртово высокомерие, честолюбие и тщеславие и...

Гневную тираду, долгожданно вырвавшуюся из глубин души Торкеля, прервала звонкая пощёчина, щедро отвешенная Альфредом. Мужчина смотрел на своего сына с презрением и, на деле, ничто не мешало ему прямо сейчас избить мальчика до потери сознания, как он давно хотел - он не делал этого лишь ради Флавии, любившей своих, как говорил Альфред, выродков больше, чем кого-либо, даже собственного мужа.

Однако, когда Альфред уже занёс руку для очередного удара, Торкель схватил его за запястье, сжав со всей силой, что у него была. Энн же, будучи на тот момент плаксивой и довольно громкой, зарыдала и закричала так, что в комнату в ту же секунду прибежали все: дед, бабушка, Шарлотта и даже дворецкий Оливер. Их прибытие заставило мужчину вырвать руку из мальчишеского, довольно сильного для девяти лет, захвата и, опустив ее, раздражённо обернуться.

- Чего ты себе позволяешь, Альфред? - Вскричала бабушка, ошарашенно глядя на сына.

- Именно, сын. Я, конечно, поддерживаю строгое воспитание юношей, но, заметь, я никогда не бил тебя, - Рональд впервые за столько лет тогда вступился за внука, поддержав Джой. - Ты погляди, у него щека почти фиолетовая.

- И поделом этому выродку, как он смеет говорить такое про власть, - Альфред в гневе почти выплюнул эти слова, пропитав ядовитыми нотками слово "выродок". - Я не считаю, что должен горевать по смерти Флавии так долго - померла и ладно, она также поддерживала своего сына в нелюбви к правительству, дура, просто идиотка.

В абсолютной тишине комнаты вновь раздался громкий звук пощёчины. Каждый в почти что ужасе уставился на бабушку, впервые за всю свою жизнь ударившей сына.

- Не смей так говорить о Флавии. Эта женщина была единственным по-настоящему прекрасным человеком в твоей жизни! Как ты вообще можешь говорить так о своей покойной жене?

Дед молча кивал, соглашаясь с каждым сказанным Джой словом. Флавию в этом доме любили особенно, и не только в доме, на самом деле. Ее уважали и трепетали перед ней везде, где она находилась. Эта женщина была добродушной и простой, невероятно красивой и имела огромное сердце и широкую душу, в отличие от мужа.

- Да и черт с вами, - раздражённо махнул Альфред, уходя из комнаты.

Шарлотта, отреагировав быстрее всех, тут же подбежала к Торкелю, начиная хлопотать над фиолетовым пятном, расползающийся по щеке.

В тот вечер отец ушел на званый ужин в одиночестве. Торкель изменил эту часть сценария, однако до сих пор оставался здесь. Нужно было сделать что-то ещё, вот только что? Это оставалось загадкой до позднего вечера этого же дня, когда все тот же механический голос произнес:

- Ты проиграешь на первом же этапе программы, если не выскажешь все, что ты хотел.

Почему человек, скрывающийся за этим голосом, помогал ему тоже оставалось загадкой.

Ясно было только одно: благодаря сегодняшнему разговору, Торкель дал себе ещё один день и именно шестнадцатого числа он должен был сделать все, что терзало душу, забыв о трусости, иначе он никогда не выберется из этих воспоминаний.

Но мысли его, к сожалению, частично были ошибочны, а радость о неожиданной помощи кого-то по ту сторону программы, так же быстро, как разгорелась в юношеском сердце, потухла на следующий же день.

Неприятному пробуждению ранним утром шестнадцатого июля Торкель был обязан истошным воплям сестры, доносившимся, предположительно, из комнаты на втором этаже западного крыла поместья - находившейся прямо за стенкой комнаты юноши.

Недовольный этим, Торкель поднялся и, натянув на себя первую попавшуюся рубашку и брюки, босиком пошёл в сторону сестринских криков, раздумывая о возможных причинах такой реакции.

В коридорах поместья Кэклснорд было подозрительно пусто: не было ни вечно снующей повсюду няни Лотты; ни деда Рональда, особенно любящего курить по утрам где-то в коридоре, раздражая этим бабушку, которой, к слову, тоже не было; ни Оливера, сидящего по утрам в угловом кресле и пьющего зелёный чай; ни, что было самым странным, отца, встающего ни свет ни заря каждый божий день.

- Скорее всего, уже рядом с Энн, - подумал Торкель, чуть пожав плечами. - Вон она уже и орать так сильно прекратила.

С этими мыслями он дошёл до западного крыла и, сделав ещё несколько довольно широких шагов, остановился у комнаты, застывая в немом ужасе и буквально ощущая мурашки на спине.

В комнате, освещенной тусклой лампочкой, торчащей в старой люстре, развернулась поистине ужасающая картина, заставляющая сердце Торкеля пропустить удар, затем ещё и ещё, казалось оно так и норовило остановиться, а, если бы юноша был в реальном мире, так и случилось бы. Повсюду была кровь и оторванные остатки конечностей, не разобрать было кто и где, но юноша точно понимал: в этой комнате находятся все, кто жил в поместье. Во рту пересохло, в голове будто забили несколько молоточков, а к горлу начал подступать тяжёлый ком, предвещающий тошноту.

Кое-как сглотнув и поняв, что это ни что иное, как воистину отвратительное и негуманное задание правительства реального мира, Торкель сделал несколько шагов внутрь комнаты, аккуратно придерживаясь за дверной косяк и пачкая пальцы в густой крови. Он старался не смотреть на куски оторванной плоти, на которую то и дело наступал, пробираясь в глубь кажущейся бесконечной комнаты.

Неожиданно комната озарилась ярким, ослепляющим светом, из-за чего Торкель зажмурил глаза. Вокруг раздался странный смех, но когда юноша распахнул глаза, вокруг никого не оказалось. Он определенно находился вне той комнаты, вокруг не было ничего, кроме белой пустоты.

- Маленький идиот. Ты решил, что можешь изменить свою судьбу здесь? Изменить мировоззрение отца или спасти мать с сестрой? Ты должен умереть здесь, а не пытаться выжить. Твои старания в сражении с системой - уморительны, - насмешливый голос Альфреда раздался совсем рядом, над головой Торкеля, и он тут же поднял взгляд выше, вглядываясь в появившуюся и становившуюся более явной тень отца.

Но это был совсем не тот Альфред, каким Торкель привык его видеть. Это была лишь его проекция, собирательный образ, созданный из мелких воспоминаний мальчика. Его лицо почти не было различимо, среди подрагивающих линий текстур, тело было нечеловечески длинным и весь его образ внушал странное беспокойство.

И тут, словно что-то помогло этой мысли пробиться сквозь вдруг возникший страх, Торкеля осенило: испытание началось и игра наконец была запущена.