Завтра

... говорила мигающая на окне надпись. Стеклянный шлем на человеке внутри был абсолютно прозрачным, заметить его можно было только благодаря бликам от мягкого диодного света, когда человек двигался. Но голос тараторил приглушенно:

— После этого началась война, хотя Харизал был против нее всей душой, готов был отдать жизнь за мир, но годы брали свое, и генералы начали войну подпольно, подстроив несколько ритуальных убийств, причем только стариков и только коренного населения, прекрасно понимая, как у них ценится старость, и когда Харизал узнал, войну уже было не остановить; партизанские движения с обеих сторон уничтожили большинство хозяйств, начался голод, отдельные отряды ходили по лесам, потеряв счет своим и чужим, не все из них были уверены, что война еще идет — Ромул был в одном из этих отрядов, сбривавших все съестное с лесов и болот, которые они проходили, вплоть до коры, за ними незаметно шла Ханна, младшая сестра Ромула, вынужденная бежать после поджога их деревни, в котором она потеряла все хозяйство и семью, кроме брата; Ромул и не заметил, как один из стрелков подсмотрел, куда тот уходит вечерами и где прячет скудную добычу дня для своей сестры, и каждый вечер стрелок стал тоже ненадолго уходить, и сестра стала голодать, сначала думала, что Ромул голодает сам, потом решила, что его убили, наконец обезумела от голода и напала на караван с провизией, там ее не стали убивать, а взяли в плен, чтобы продать в рабство; Ромул не знал этого и решил, что Ханну нашли партизаны другой стороны или растерзали звери, пока однажды не отправился в город за спичками и не увидел ее в клетке на площади — он смог вызволить ее ночью и отправил в лес к своему отряду, сам пустив ложный след для преследования, как раз по этому следу его и нашли; Ханна оплакала брата и показала жестокость в бою, поэтому ее оставили в отряде, ее плетеные ловушки партизаны расставляли на своем пути, и иногда с радостью обнаруживали в них зайца, белку, иной раз кабана или партизана другой стороны, все наедались до отвала; долго страдал и вздыхал стрелок, кравший, как он догадался, у Ханны еду, пока одной ночью не признался ей и в любви, и в предательстве, и Ханна выгрызла ему кадык; поняв, что натворила, она сразу же убежала подальше от маршрута своего отряда и углубилась во вражескую территорию. Несколько дней она голодала и скрывалась, рассчитывая выйти на след кого-нибудь достаточно важного, чтобы оправдать ее смерть, и на шестой день, наконец. Подслушала, что сам Антипп III, бывший Харизалов генерал, один из развернувших гражданскую войну, будет в Орограде на подписании какой-то... Бумаги, Ханна добралась до железной дороги и прыгнула в вагон, надеясь успеть. В вагоне уже было два подростка, было накинувшихся на нее с ножами... Но Ханна... Убедила ножи не пытаться... Детей...

— "Убедила ножи"? — Женя отвлекся от человека в стеклянном шлеме и повернулся к дежурному. Дежурный медленно прикрыл потрепанную книжку в мягком переплете:

— Да, когда выдыхается, бывает словесный салат.

— Это он уже выдохся? От усталости уснул?

Дежурный крякнул, тряхнул седыми волосами и поднялся:

— Не, он-то крепкий, видите, пульс уже 120, быстро восстанавливается. Уже скоро в себя придет. Это вербалит выдохся.

— Я думал, вы поддерживаете постоянную концентрацию.

Дежурный заметно испугался, похлопал глазами, но сообразил, что Женя просто не знал:

— А, вы же не знаете! Вербалит — это, как бы вам описать. Как очень серьезное физическое упражнение. Довольно быстро потребляет весь кислород из крови, а мозг в анаэробном режиме чувствует себя плохо. Поэтому мы так пшик — и ждем, пока всосется, переработается, кислород восстановится, потом снова пшик. Иначе можно в кому попасть.

Он едва заметно тянул буквы О, и это делало его пенсионером гораздо больше, чем скованность движений и седина. Женя заскучал. Неужели все старания зазря?

— Я слышал, наркотик получили случайно?

— Ну что вы, какой наркотик, вербалит — это, хм, стимулятор. Он не вызывает привыкание. Даже наоборот, скотскую усталость. Люди после сеанса сутками спят. А сеанс, на секундочку, это минут пятнадцать-двадцать. Вот какая усталось.

Дежурный поучительно поднял брови. Женя сделал пометку в блокноте и что-то зачеркнул.

— Так случайно или нет?

— Наполовину. Патент принадлежит "АБО-Медицине", у них мы его и покупаем, все боятся, что цены задерут. Они делали клинические испытания антидепрессантов, кажется. И получился один, можно сказать, антидепрессант на креативность. Они только рады, вон его сколько продают. Антидепрессантов уже почти не производят, незачем.

— Ясно. Еще кто-то есть у вас сейчас?

Дежурный пожевал губами, потом хитро улыбнулся и хвастливо закинул голову:

— Козецкого знаете?

Женя разинул рот:

— Валентин Козецкий, журналист?

— Он самый.

— Господи, где? Веди скорее, дед, чего ты молчал-то!

Увидев, что дежурный медлит, Женя снова достал пистолет, схватил старика за грудки и упер дуло ему в подбородок. В нагрудном кармане дежурного что-то шевельнулось, Женя дернулся, но старик испуганно вскинул руки, стараясь, чтобы их тела не соприкасались:

— Это Дога! Это мышь! Он безвредный! Не трогайте Догу, юноша.

Женя немного оттянул карман, расслабленно выдохнул, перевел глаза на дежурного и засмеялся:

— "Юноша", скажешь тоже, дед. Веди к Козецкому.

И для убедительности тыкнул дулом в челюсть старику:

— Козецкий — мой кумир. Я вырос на его расследованиях.

— Вы думаете, он их таким же образом проводит, с оружием?

Женя хорошенько тряхнул дежурного. Дога заворочался, и дежурный наконец заторопился:

— Хорошо, хорошо, только не нервничайте, пойдемте.

Дежурный пошел по узкому слабо светящемуся коридору, Женя спрятал пистолет и пошел следом. Несколько одинаковых комнат, почти кают на круизном лайнере, в каждой темнота и тишина. Ни табличек, ни номеров — как они ориентируются здесь? Дежурный плавно затормозил у одной из кают: Женя бы никогда не отличил ее от остальных.

— Здесь Козецкий.

— Почему темно?

— Он спит, разумеется. Я же говорю, они спят сутками после сеанса.

— Включи свет.

Дежурный вздохнул, погладил рукой стену, и каюта из непроницаемо темной стала едва освещенной. Стол, стул, груды бумаги на полу, рваные листы с печатным текстом, яростно черчеными схемами, узкая койка вдоль стены, а на ней фигура, свернувшаяся калачиком, коленями почти прижатая к стене, таз уже над полом, неровное дыхание. У Жени на глаза навернулись слезы.

— В каких условиях вы его держите.

— Ну что вы, условия у всех одинаковые, уборщиц он сам не пускает...

— Разбуди его.

— Зачем? — в голосе дежурного звучало искреннее непонимание.

— Мне надо с ним поговорить.

Дежурный молчал, и Женя наконец оторвался от тела на койке:

— Дед, это худое существо — последний символ настоящей журналистики. Я должен поговорить с ним, чтобы убедиться, что он реален. Ты не журналист, как ты можешь это понять! Он живой, он пишет, единственный из старой гвардии смог выжить в этом вербалитовом мире, смог перестроиться душой и физически эту пытку выдержать!

— Дорогой мой, я все понимаю, но давай не торопиться. Ты пока никому не навредил, про пистолетик я не стану рассказывать, ну отсидишь годок — а за клиентов мы отвечаем материально, за вмешательство в процесс карают серьезно, и строгий режим, и штраф на всю жизнь...

Женя горько рассмеялся.

— Дед, ну ты дурак совсем что ли? Я тебе ствол в лицо совал — ты порох не почувствовал? Работаешь тут, а сам не знаешь, как вашу лавочку охраняют? Какой годок, ты чего! У меня вариантов нет. Вот оно, — Женя потряс перед дежурным блокнотом с заметками, — вот оно ради чего все делается. Я-то что, со мной уже все ясно, я, может, и сам застрелюсь, если духу хватит, только бы успеть все записать и отправить.

Дежурный сглотнул, повел плечом и начал было говорить что-то про заботу о кумире, но Женя взял его за голову, ударил о стену и закричал: "Давай!". Старик нащупал что-то невидимое справа от себя, свет в каюте стал ярче и зажглась надпись "Вербалит". Женя было отпустил дежурного, но уставился на надпись и прижал его обратно.

— Это еще зачем? Я сказал разбудить, а не начинать сеанс, как он со мной будет говорить под вербалитом, а?

— Токо... Так... Коматоша... — с прижатым к стене лицом ему было трудно говорить. Женя отпустил старика, тот сполз по стене, медленно развернулся, сел и стал тереть щеку одной рукой и нащупывать карман на рубашке другой. — Сон после сеанса близок к коматозному состоянию. Человека так просто не разбудишь, только вербалитом.

— Но он же не в шлеме, ты что, всю комнату вербалитом надул?

Старик слабо улыбнулся:

— Я уже уловил, что вы не особо в средствах разборчивы, юноша. Кабинеты герметичны, вы не переживайте.

— Это же сколько стоит?

Дежурный махнул рукой:

— Миллионом больше, миллионом меньше — никто считать не будет после ваших многочисленных подвигов. С господина за стеклом мы за ваш терроризм ничего списывать не будем, конечно.

Козецкий вскочил и заметался по каюте, будто бодрствовал уже не первый час. Он подбирал какие-то бумажки, кидал их на стол, сминал, пинал, ловил в воздухе. Теперь Женя заметил, как сильно он изменился всего за три года с последнего появления на публике: когда-то склонный к полноте и получивший прозвище Медведь за неторопливость и рыжий ворс по всему телу, Валентин Козецкий был похож на всклокоченный скелет. Дежурный включил микрофон, и Женя несколько раз звал: сначала осторожно, потом требовательно, потом жалобно — но великий журналист-расследователь не реагировал. Наконец он замедлился, подобрал один лист с пола, углубился в него и не глядя сел за стол, сосредоточенно дергая редкую бородку. Женя позвал еще раз, и Медведь резко повернулся к окну в каюту.

— Ого! Обычно тут зеркало. Привет, тебе недолго осталось.

Женя был уничтожен. Он был уверен, что ничто не способно затронуть Валентина Козецкого. Ни старость, ни ни угрозы и покушения, ни тем более наркотики или какой там чушью называют вербалит. Но ему было пятьдесят семь, и в прошлом рыжие волосы торчали седыми клочьями, а впалые глаза почти терялись в складках кожи под ними. Женя понял, что Козецкий не победил и не мог победить в этом новом мире, наполненном вурдалаками под лучшим допингом, который могут себе позволить их спонсоры. В мире, где журналистика превратилась в олимпийский спорт, где ты не можешь просто начать сопоставлять факты, писать об этом и обнаружить, что это кому-то интересно и у тебя неплохо получилось. У тебя всегда будет получаться плохо по сравнению с целыми командами, высасывающими из самых талантливых умов современности все соки за считанные годы, сжигая их в угоду любой сенсации, способной окупить их затраты. Они вирус, паразит на теле настоящих гениев, и этот паразит захватил индустрию. Впервые в жизни Женя почувствовал себя в ловушке. 

Он очнулся от неожиданного стука. Козецкий по-прежнему сидел за столом, но больше не смотрел на Женю: все его тело было обрушено на стол, как будто неожиданно села батарейка. Женя вытер слезы с подбородка и повернулся к дежурному:

— Что с ним случилось?

Дежурный закряхтел, неловко поднялся, глянул в комнату и снова выключил в ней свет:

— Отдыхает батенька, вы уж его не тревожьте больше. Все-таки достояние человечества.

Старик положил руку Жене на плечо и потянул его по коридору. К своему удивлению, Женя пошел без малейшего сопротивления. На душе было пыльно и темно, и Женя даже думал, что все его расследование не имеет смысла, пока одно элементарное наблюдение не стрельнуло в его голове так, что он замер. Дежурный по инерции прошел еще пару шагов и тоже остановился. Женя почувствовал одновременно страх и оживление.

— Я никогда не встречался с Медведем лицом к лицу. Он меня не знает.

— Теперь знает. Надеюсь, это ценное воспоминание оправдает для вас все, что вы сделали.

— При этом единственное, что он мне сказал — это что мне недолго осталось. Он так и сказал. Я знаю, что он прав, но он этого знать не мог.

Глаза старика метнулись к каюте, около которой они стояли, голос его дрогнул:

— Вам, хм. Точно не показалось? В смысле, он мог иметь в виду, что вы нарушили режим и за вами скоро придут.

— Не мог. Я прочитал все, что Козецкий когда-либо писал. Каждую публикацию, каждую рецензию, все утекшие личные переписки. Он всегда выражается максимально прозрачно, это привычка любого опытного журналиста. Чтобы ничего нельзя было вырвать из контекста и исказить.

Старик тяжело вздохнул:

— Вы решили добыть все секреты, я погляжу. Вы же знаете о Пифосе?

— При чем здесь Пифос?

Старик выжидательно смотрел на Женю, и тот сдался:

— Не просто знаю, я к нему вполне серьезно отношусь, в отличие от большинства. Он убедительно доказал, что его предсказания сбываются. Только его никто не видел.

— Ну почему же, — старик скромно улыбнулся. — Некоторые видели.

Женя открыл рот от удивления:

— Пифос, первый настоящий пророк, тоже сидит на вербалите?

— И его договор разрешает посетителей.

— Где он?

— Прошу.

Дверь рядом с ними неожиданно открылась, и старик протолкнул удивленного Женю в каюту. Дверь закрылась, включился свет. Каюта была пуста.

Раздалось шипение и легкое шуршание, голос дежурного продолжил:

— Простите меня, юноша, это во многом моя вина. Чуть-чуть не рассчитал дозу у господина Козецкого, в этом главная тонкость: нужно осторожно балансировать между стимуляцией и кислородным голоданием мозга, тогда видно будущее. Но этого почти никто не знает, поэтому я уже двенадцать лет занимаюсь своим маленьким увлечением. Я рассчитывал, что господин Козецкий ничего не сможет сказать и после ажитации сразу впадет в коматозное состояние — так бы никто не пострадал. Чуть-чуть недокрутил дозу, он успел проговориться, очень обидно, простите меня. Еще и с Догой, вы напугали меня с Догой, и я тоже проговорился. Вы бы рано или поздно догадались, простите, простите меня.

Женя вспомнил, что предсказания Пифоса всегда были оформлены в виде письма другу по имени Дога. Как он сразу не понял!

— Пифос? Это ты Пифос?

Дежурный тихо рассмеялся.

— Разумеется, нет. Молодой человек, мне почти восемьдесят, я бы ни за что не пережил даже обычную дозу вербалита. Я публикую предсказания, да, но озвучивают их наши клиенты, каждый понемножку. Чуть-чуть им потяжелее становится от этой дозы — едва заметно, я вас уверяю. Никто не жаловался. Я пойду охрану позову, вы простите меня, я был уверен, что вас отпущу, но нельзя, чтобы узнали, никак нельзя. Вас как зовут?

— Женя...

— Женя, простите меня, дорогой, и я вас прощаю, всего хорошего.

Старик выключил связь с каютой и побрел к началу коридора. Женя наконец понял, что происходит, когда шипение из форсунок с вербалитом прекратилось. Он кричал, царапал и тянул дверь, пытался разбить окно стулом, но его уже никто не слышал.

Голосуйте за следующий рассказ тут: https://vk.com/michael_morovoy