LXIV
Я сидела в парке на тенистой скамейке, на которой меня оставил Вильгельм-Август. Скамейка была в уютном месте, скрытом от любопытных глаз распускающимся желтым кустарником. Наверняка в сумерках здесь начинают собираться влюбленные парочки, чтобы украсть пару поцелуев.
Но среди бела дня это место было пустынным.
В платье с корсетом было жарко, несмотря на все еще свежий весенний воздух. Ветерок едва охлаждал мое вспотевшее под толстым слоем пудры и консилера лицо. Я пыталась стереть пот платком, но нарушила тщательно продуманный макияж. К счастью, в расшитой мелким речным жемчугом сумочке Соны была косметичка и серебряное зеркальце, инкрустированное россыпью янтаря.
Я сняла атласные туфельки и с удовольствием вытянула ноги. Тяжело в этом признаться, но мне не хватало леса, не хватало моей Штольни. Да, там не было душа и было холодно, а ото сна на подушке из лапника болело и затекало все тело. Но там, наедине с природой, я могла быть собой в полном смысле этого слова.
Меня беспокоило, что задумал Вилл. И как он собирается испытывать этот звук. Но мне не нравился хищный блеск в его глазах, который появился совсем недавно. Он жадно глотал любую информацию об "ФД", читал старые газетные вырезки, энциклопедические статьи и специфическую медицинскую литературу. И прочитанное его не радовало.
— Информация, которую я вижу, похожа на мозаику и противоречит друг другу, — сказал он как-то. — Я едва могу вычленить в ней крупицы того, на что я мог бы опереться. Одни пишут об эйфорическом эффекте "ФД", другие — о подавлении всех чувств. Третьи пишут, что он ничего не меняет, но делает людей внушаемыми. И на каждый этот эффект есть свои данные, свои случаи из жизни и из практики, не говоря уже о параллелях, которые можно заметить, читая невыдуманные истории о низшей касте.
Я задумалась.
— Может, "ФД" — это не один наркотик, а разновидность наркотика? Или целый ассортимент психотропных веществ? Один вызывает эйфорию, другой — притупляет чувства, третий — делает людей покорными?
— И как же он распределяется в массах? Например, ты любишь фруктовое мороженое и туда кладут, допустим, "ФД", который вызывает эйфорию. И ненавидишь лапшу, в которой есть наркотик покорности. Тогда ты будешь веселой, но бесконтрольной дурочкой. Нет, это либо один наркотик, который намеренно не описан толком, несмотря на его распространенность, либо же сеть его распределения хитро устроена.
Я пожала плечами.
— Сложные системы имеют тенденцию быстро ломаться. Слишком много узких мест, слишком много переменных. Закон Мерфи: все, что может сломаться — сломается. Рано или поздно. Нет. Система должна быть простой, однобитной, чтобы ломаться было нечему, чтобы быть устойчивой.
— Либо, — заметил Вилл, — за сложной системой нужно наблюдать.
Я даже хохотнула.
— И кто, по-твоему, за ней наблюдает? "Фрида"? Она компьютер. Пусть и сверхмощный. Но она не способна учесть ряд внезапных факторов. Если взорвется супервулкан. Или на землю упадет гигантский астероид. или по всему миру вымрут бобовые. Древние, при всей их крутизне, не могли заложить в нее абсолютно все переменные. Это невозможно.
— Не забывай, что мы не можем оценить мощь "Фриды". Она была создана передовыми умами прошлого. Мы же живем с разумным откатом технологий. Но я с тобой согласен. Во "Фриду" не могли заложить абсолютно все. Я думаю, что есть наблюдатели.
— Наблюдатели? — поразилась я. — Кто-то из древних?
— Потомки древних, — уточнил Вилл. — Знающие. Как рыцари, стерегущие Грааль. Кто-то, кто следит за целостностью "Фриды" и за мировым порядком.
Я фыркнула, не догадываясь, что в его словах есть доля истины.
Если ми имеем дело не просто с "ФД", а с целым набором "ФД", не просто с компьютером, а со знающими потомками древних, то шансы на осуществление моей революции показались мне до безумия ничтожными.
Но в парке, сидя в тишине, я впервые смогла выбросить из головы эти мысли и побыть в контакте с собой.
Блаженно откинувшись на скамейке, я наслаждалась своим коротким перерывом. Внезапный шорох прервал мои размышления. Я подняла лицо, и натолкнулась на удивленный взгляд глаз, которые я за столько лет привыкла считать своими.
Тодд озадачено уставился на меня, а затем пробормотал извинения, не узнав меня сразу.
Я жадно рассматривала изменения в его внешности. Морщинки вокруг глаз, седые пряди, плечи, не такие массивные, как те, что я обхватывала руками, когда он возвращался домой.
Этот Тодд был другим. Но он был настоящим. И он мог дать мне ответы на вопросы, которые я так жаждала задать.
— Тодд! — не выдержала я его жестокого молчания. Он несколько мгновение таращился на меня, а потом расхохотался.
— Эва? Это ты? Глазам своим не верю! Сколько лет, сколько зим? Кажется, я не видел тебя уже лет сто!