XXXIII
Кордо не был обрадован, когда очнулся на заднем сиденье автомобиля плотно связанным.
— Доброе утро, — пропела я. — Восход солнца намечается через двадцать минут.
— Полоумная женщина! Как ты могла меня ударить?! — заревел он. — И куда ты меня тащишь?!
— Ну, я вылезла из окна и настигла тебя со спины, если тебя интересует тактика.
— Меня интересует причина! И твои чертовы планы!
— Скоро мы приедем домой, там я разведу костер... По дороге можем наловить в реке немного рыбы. Я искала у тебя удочки. Нашла сеть, но мне придется повозиться, чтобы ее распутать. Еще в библиотеке я одолжила справочник съедобных растений. А то мне жаль убивать ни в чем не повинную рыбу ради такой смехотворной причины, как наши с тобой жизни. Но мне потребуется время, чтобы разобраться со справочником... так что сегодня рыбный день.
Вилл застонал.
— Ты спятила. Страж был прав! Надо было тебя сдать им. Они бы пристроили тебя в клинику для душевнобольных. Говорят, там лечат наркотиками поинтереснее, чем "ФД". Я заявляю, что отказываюсь помогать сумасшедшим!
Я припарковала машину у реки Рами. Выходить наружу, пока окончательно не рассвело, мне не хотелось. Хотя вряд ли это повлияет на количество комаров, которые кружили над речкой большим размазанным роем.
— Я тут подумала, — сообщила я Виллу, — что когда ты в отключке, то с тобой очень даже можно иметь дело. Несмотря на то, что ты Кордо. И я подумала, раз уж тебе все равно предстоит в ближайшие пару дней проваляться в беспамятстве, то я могу взять тебя своим напарником.
Я посмотрела на него. Он скривился.
— Нет, спасибо. Я уже пообещал Наполеону и королеве Елизавете выпить с ними чаю в их палате.
— Я не шучу, Вилл. Я думаю, что в конце концов ты сам захочешь присоединиться ко мне.
— В чем?! — Вильгельм-Август потерял свою прежнюю холеность и легендарное самообладание. — В том, чтобы жить в лесу и питаться какой-то гадостью? В багажнике есть все для бутербродов, к черту рыбу и съедобные растения!
— Все продукты были уничтожены. Пошли на корм волкам и медведям. Не волнуйся, не возле твоего дома, чтобы они туда не повадились. Я их выбросила по дороге.
Он застонал.
— Я отказываюсь принимать логику психопатов! Но все же будь добра, объясни мне, чем ты руководствовалась, когда делала это?
— Нам нужно очистить тебя от наркотика. Это моя идея. И мое предложение.
— Бред! — огрызнулся Вилл. — Высшая каста не на "ФД".
— Ошибаешься. В мире нет чистой касты. Нет ни одного чистого человека, кроме меня.
— Ты сумасшедшая... — начал он, но я его перебила.
— Подумай вот над чем. В мире нет сопротивления. О чем это говорит?
— О том, что все счастливы!!!
— Но ты же ходил на те же уроки истории, что и я. Никогда не бывало так, чтобы все были счастливы.
— Равенство наконец-то подошло всем.
— Глупости! Я узнала про "ФД" и мне не понравилось, что меня накачали наркотиком. Уверена, что я не одна такая.
— Хорошо. О наркотике знают далеко не все. Я, конечно, не знаком со статистикой, но процентов пятнадцать. Как среди высшей, так и низшей касты.
— И тебя не удивляет, что никто не протестует?
Вилл пожал плечами. Красным маком за окном расцветал рассвет.
— Низшие под "ФД", они не хотят протестовать. Высшие не хотят терять своих позиций.
— Тодд говорил то же самое! Но вы оба ошибаетесь! Всегда среди тех, кому повезло больше, были те, кто сочувствовал и боролся за права угнетенных. Рабовладельцы, которые отпускали своих рабов. Богатые, которые боролись с властью за права бедных. Так почему такого нет в политике Равенства?
— По-твоему, это потому что мы тоже принимаем "ФД"? — тон его голоса был таким едким, что мне хотелось еще раз съездить по нему чем-нибудь.
— Именно.
— Бред.
— Хорошо, почему тогда в мире больше не пишут книг и музыки? Не рисуют картин?
— Потому что, — снисходительно пояснил Вилл, — за прошедшие века был создан переизбыток культурных ценностей. И в наши дни этим могут заниматься только самые лучшие из лучших, а не все подряд.
— Но в искусстве важен сам акт творения, а не конечный продукт! Вспомни, как одно время все в школе писали стихи! Или рисовали? Или как мечтали стать новым Фредди или Джоном? Куда делись эти мечты?
Вильгельм-Август пожал плечами:
— Дети выросли и забыли о своих фантазиях.
— Господи! — воскликнула я. — И как мне разговаривать с таким сухарем? Ты-то точно не писал стихи! А мечтал о новом скакуне в свою упряжку!
— Это не правда, — возразил Вилл.
— Неужели? И что же ты делал: писал стихи или музицировал?
— Ни то, ни другое. Да, я все силы отдавал учебе, но я не такой сухарь, как ты пытаешься меня выставить. В конце концов, я мог сто раз сдать тебя страже. А еще лучше Тодду! Пусть бы занялся твоим перевоспитанием.
Я поморщилась.
— Именно потому, что я увидела в твоем маленьком крошечном черном сердце проблеск доброты, я и рискнула предложить тебе помощь в очищении.
— У меня были другие планы на медовый месяц.
— Разве тебе не интересно узнать, как это быть чистым?
Вилл задумался.
— Хорошо. Я выполню твои условия. Но если это все окажется шляпой, ты добровольно пойдешь в психлечебницу.
— По рукам! — сказала я и протянула ему ладонь. Вилл ответить не смог. Его руки были связаны.