Наследие#Chance2018

Я кутаюсь в свою не слишком теплую куртку и мысленно сетую на холодный ветер, который пробирает каждую мою косточку, завывает в ушах. Фреир бодро вышагивает рядом, тоже зябко кутаясь в своё длинное пальто шоколадного цвета, белый шарф в серо-черную клетку небрежно завязан у него на шее, а свисающими концами ветер нещадно хлещет бедного атланта по лицу.

Я ничего не рассказала Джеймсу о встрече с Фреиром или о нашей сегодняшней прогулке. Теперь мне остается лишь надеяться, что огненный атлант вовремя заметит записку с объяснением, которую я заблаговременно оставила в прихожей на самом видном месте, и не сожжет мой дом дотла в приступе гнева.

Атлант поправляет очки и оборачивается ко мне. Высокий и худощавый, с огромными круглыми очками на крючковатом носу и треплющимися на ветру серебристо-белыми волосами он выглядит одновременно нелепо и мило. Фреир неловко улыбается, будто бы извиняясь за погоду, а его глаза поблескивают серебром и сегодня напоминают снег, сверкающий в свете луны. Порыв ветра бросает прядь ему в лицо, и я едва подавляю в себе инстинктивное желание протянуть руку и убрать локон.

- Нам осталось немного, ещё несколько улиц – и мы в обсерватории. Давно не было такой плохой погоды, - тон Фреира тоже виноватый, будто именно из-за него сегодня ледяной ветер стегает всех прохожих, а небо затянули плотные, тяжелые тучи.

Я киваю вместо ответа, потому что не могу вымолвить и слова – зубы активно выбивают чечетку. Всё-таки, красота красотой, а одеться нужно было тепло.

Замечая, как я дрожу и, вероятно, услышав звонкую мелодию моих цокающих зубов, Фреир снимает шарф и протягивает мне.

- Держи, ты совсем замерзла. Хочешь, я дам перчатки? У тебя, верно, руки совсем озябли, - несмело предлагает он мне, но я беру только шарф и гордо качаю головой, на что атлант только пожимает плечами, мол: "Ну, моё дело было предложить". Накидываю легкую ткань на плечи и стараюсь как можно плотнее в неё закутаться, спрятавшись от морозных поцелуев ветра, а озябшие, посинелые пальцы вовсе не слушаются. Перчатки тут были бы кстати, но мне не хочется, чтобы Фреир мерзнул – да и гордость, откровенно говоря, не позволяет мне попросить помощи у атланта. Сама легко оделась, сама теперь и превращайся в ледышку.

Мы заходим в неприметное, бледно-серое унылое здание с обсыпающейся отделкой, которое спряталось за углом другого строения, так что с улицы его сразу и не приметишь. Унылая, бледная улица, ледяной ветер, который успел пересчитать все мои косточки до единой и безрадостный день притупляют чувство восторженного предвкушения, которое преследовало меня с самого пробуждения, заставляя меня всё больше окунаться в пучину беспричинной тоски и хандры. Фреир какое-то время возится со старым скрипучим замком, попеременно наваливаясь своим худощавым телом на дверь и дергая ключ в замочной скважине. Дверь сипит, кряхтит, а ключ шарит в замке и вовсе не желает поворачиваться, открывая обсерваторию – научную обитель беловолосого атланта. Атлант пыхтит, толкает плечом старое дерево и с силой нажимает на ключ – дверь наконец сдается, являя нам неосвещенный коридор, с которого веет терпкой смесью запахов старой, потертой бумаги, извечной сырости и пыльных шкафов, заваленных всевозможными безделушками и хламом. Фреир вешает своё тяжелое пальто на неприметный крючок рядом с дверью и жестом предлагает мне следовать за ним, мгновенно растворяясь в сухой и тяжелой, пыльной мгле. Каждый уголок её дышит не страхом, но ворохом ценных знаний, ржавым от времени железом и научными макетами, которые заполонили почти всё пространство вокруг и продолжают упорно отвоёвывать себе местечко, заставляя немногочисленных посетителей этого места бесконечно спотыкаться. Первый этаж темный, но, неустанно напрягая своё несчастное человеческое зрение, я могу разглядеть громадные шкафы справа от двери, которые располагаются рядами и уходят вглубь помещения. В обсерватории, однако, царит не меньший холод, чем на улице. Кажется, будто здесь разместилось царство Снежной Королевы - стоит только зайти за пыльный шкаф и увидишь ледяную владычицу собственной персоной; спасибо, хоть арктические ветры, которые грозились заморозить каждую мою клеточку на улице, здесь не дуют. Ну а те сквозняки, которые свистят и воют на разный лад в щелях натужно скрипящего пола, слишком малы, чтобы причинять значительные неудобства.

Я всё же снимаю свою куртку, тысячу раз пожалев об оставленном дома теплом свитере, и следую за Фреиром, неспешно продвигаясь шаг за шагом – со всех сил пытаюсь сориентироваться в пространстве, не натолкнувшись на что-нибудь. Увы, атланты вокруг постоянно забывают о моей уникальной неспособности передвигаться в темноте, которая, к слову зависит больше от моей исключительной неуклюжести, чем от слабенького человеческого зрения. Когда моя рука слева нащупывает что-то холодное и мокрое, а я отшатываюсь с тихим вскриком, пальцы Фреира едва дотрагиваются до моей ладони, как бы безмолвно спрашивая разрешения. Серебристые глаза атланта слабо мерцают в темноте, встречаясь с моими. Я сжимаю прохладную ладонь юноши, и позволяю ему вести себя вперед сквозь причудливый лабиринт старой пыльной мебели вокруг. Кожа атланта на удивление мягкая и нежная, в отличие от грубой, покрытой мозолями кожи Джеймса.

- Несколько дней назад проводка перегорела, - со вздохом объясняет Фреир. – Сегодня Рик должен был починить, но, видимо, забыл.

Я киваю, хотя Фреир находится спиной ко мне.

- В кромешной темноте неудобно работать, зато звезды видны лучше, - добавляет атлант и успевает словить меня за какую-то долю секунды до того, как я успеваю поцеловать носом пол, споткнувшись о какой-то твердый прямоугольный предмет. Кажется, будто мы поменялись ролями – стоило Фреиру переступить порог моего дома, как начал зацеплять едва ли не все вещи вокруг, а теперь я оказалась в обители атланта и не могу пройти и пары метров, чтобы не перецепиться через "творческий хаос", в котором попадаются странные трубы, поломанные глобусы, какие-то банки и прочие мелочи.

- Извини, это всего лишь шкатулка, - сбивчиво поясняет Фреир, помогая мне встать. - Где же мой фонарик?

Атлант отпускает мою руку, оставляя топтаться на месте, и начинает лихорадочно шарить по карманам в поисках заветной вещицы. Наконец он радостно вскрикивает и луч света выхватывает с тьмы его худощавое лицо с сползшими чуть ли не на кончик носа очками, которые он машинально поправляет. Кустистые светлые брови подскакивают вверх, когда свет ударяет мне в лицо.

- Вот так лучше! – весело замечает Фреир и направляется к темной деревянной лестнице, я следую за ним, старательно переступая кучи старья и странного хлама на полу. Складывается ощущение, будто в этом месте обитает не наука и придирчивые, чистоплотные ученые, а первозданный хаос и парочка коллекционеров-отшельников. Старые ступеньки скрипят под нашими ногами, притом каждая – по-своему, создавая странную мелодию. Такую часто можно услышать в старинных домах, а обычно она превращается в настоящую симфонию: кроме ступенек поет пол под ногами и стучит ветер, который бьет в окна, скребут мыши где-то под половицами и слегка качаются от сквозняка, позванивая, люстры. В свете небольшого карманного фонарика Фреира кружится, как снег, потревоженная пыль.

На втором этаже располагается настоящая обсерватория, потому что первый этаж – это сборище научного хлама, не более. Я почему-то была твердо уверена, что она будет выглядеть современнее, чем то, что с гордостью ребенка, демонстрирующего свой первый рисунок, показал мне Фреир.

Помещение достаточно небольшое, слева от прохода – стеллажи из светлого дерева с стеклянными дверцами, чуть поодаль – огромный стол, каждый квадратный сантиметр которого заваленный всевозможными книгами и чертежами, за ним – сваленное в гору старое оборудование. Противоположная стена целиком стеклянная, в форме большого треугольного окна от пола и до свода крыши, так что она образует небольшой балкончик. Справа от двери – огромный стеллаж с книгами и за ним – шкаф из темного дерева, потертый, в темных пятнах – видимо, антиквариат. Фреир оставляет меня любоваться этой старинной комнатой, от которой веет уютом и необъятными знаниями. Кажется, что именно в этом месте открывались новые законы физики, химии, исследовались животные и растения или появлялись на картах созвездия, а Вселенная немного приоткрывала завесу своих тайн, любезно предоставив обрадованным ученым исследовать её просторы.

Атлант отворяет шкаф, дверцы которого звонко и пронзительно скрипят, недовольные тем, что их потревожили. Фреир достаёт оттуда какой-то небольшой шарообразный предмет и протягивает его мне. Единственный луч света, исходящий от крошечного фонарика, направлен в сторону, поэтому я не могу рассмотреть странную вещицу, которую дает мне парень.

Я трепетно обхватываю ладонями необычный предмет – боюсь ненароком, при моём везении, уронить - провожу рукой по поверхности, едва её касаясь подушечками пальцев. На ощупь она холодная и гладкая, словно обыкновенное стекло. Фреир кивает на предмет, уголки его губ дергаются, а в уголках глаз собираются морщинки:

- Ну же, не бойся. Проведи рукой ещё раз. Вот так.

Тонкие пальцы атланта легко обхватывают мою руку - его касания почти невесомые – а моя ладонь ложится на идеальную поверхность сферы. Поднимаю недоуменный и раздосадованный взгляд на Фреира – и тут его лицо выхватывает из объятия теней мягкий, призрачный свет. Атлант щелкает фонариком, и тот гаснет, но неестественный свет не спешит исчезать.

Перевожу взгляд на прохладную сферу в моих ладонях и от неожиданности едва не выпускаю хрупкую вещь из рук, зачарованно вглядываясь в газообразное вещество, переливающееся всеми оттенками синего. Изредка там мелькают крошечные вспышки, они будто звезды на небосклоне стремительно загораются и тут же спешат исчезнуть, спрятаться от любопытного взгляда. Именно этот свет отпечатывается призрачным синим облаком на лице Фреира.

- Это волшебно, - вздыхаю я, нежно поглаживая предмет в руках, словно живое существо. Что-то внутри него откликается на мои легкие движения и свет вспыхивает ярче, отзываясь на прикосновения снопом алых и багровых всполохов, которые на миг заполняют весь чудный шар, и тут же исчезают.

- Очень красиво, - Фреир кивает на предмет в моих руках. – У меня она обычно белая.

На мой недоуменный взгляд он едва неловко подергивает плечами и отвечает:

- Это называется "эллинарий". Он откликается на движения любого, кто к нему прикоснется с помощью особого цвета, соответствующего этому человеку. Твой цвет просто невероятный!

- Спасибо, - я смущенно улыбаюсь и чувствую, как мои щеки приобретают пунцовый оттенок против моей воли. Немного нехотя протягиваю сферу обратно Фреиру: мне совершенно не хочется отпускать это маленькое чудо из рук. Эллинарий - кусочек настоящего волшебства, заточенный в неприметный с виду стеклянный шар. Того самого волшебства, о котором говорится в многочисленных сказках о невиданных чудовищах, отважных и благородных героях, о прекрасных принцессах; о высоких каменных башнях величественных замков, что вспарывают своими шпилями облака, о непроходимых лесах и топях, в которых обитают всевозможные магические существа.

Фреир бережно принимает сферу из моих ладоней и, едва она касается его рук, цвет меняется – комнату заливает ослепительный белый свет, что изредка перемежается кроваво-красными вспышками, которые отбрасывают выразительные тени на лицо юноши.

- Видишь? – атлант зачарованно глядит на эллинарий в своих руках, как и я минутой ранее. – Он реагирует на энергию любого, кто до него дотронется по-разному.

Фреир устанавливает сферу на подставку на столе, и она продолжает заливать комнату мягким белым светом, так что кажется, будто все вещи вокруг стали иными, освещенными призрачным сиянием самих звезд. Я зачаровано разглядываю кипы бумаг, запыленные стекла шкафов, макеты планет Солнечной системы, что расположились в хаотичном порядке рядом с рабочим столом – все вещи, на которые падают лучи необычного света атлантской сферы, преображаются, приобретая ауру таинственности. Будто бы в крошечную комнату-обсерваторию с небосвода спустилась сама Луна, присела на рабочий стол атланта, и принялась освещать всё вокруг своим серебристо-голубым сиянием.

Миру атлантов удается с каждым разом удивлять меня все больше и больше.

Призрачный свет выхватывает из темноты стеллажи с оборудованием и книгами по правую сторону от входа, что ютятся под пологим сводом крыши, изображения множества спутников планет и метеоритов с их кратким описанием на стенах. Я поднимаю глаза вверх и замираю от удивления, смешанного с неподдельным восхищением: на потолке нарисованы различные созвездия с подписями на том языке, который я встречала ранее в книге Виктори. Фосфорицидная краска светится в легком сиянии сферы, что выглядит так, словно какой-то смельчак украл с небосвода и прилепил десятки звезд на свод этой маленькой и старой деревянной комнаты.

- Невероятно... - только и вырывается у меня. – Ты нарисовал? – интересуюсь у Фреира, а восторг так и переполняет меня, от чего руки и голос мелко дрожат. Я больше не замечаю холода – всё моё внимание сосредоточено на созерцании красоты и волшебства вокруг, что создали чьи-то талантливые и неутомимые руки с любовью к своему делу.

- Ну...- Фреир чешет затылок и немного сжимается от смущения – он не ожидал такого прилива восторженного благоговения. – Да...Я не думал, что это может тебе так понравиться.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не завопить от восхищения, потому что эта легкая, приятная и сказочная атмосфера вокруг так напоминает мне дом в детстве, ещё задолго до того, как моя жизнь пошла наперекосяк. Мама тоже любила создавать волшебство и уют – всё, к чему она прикасалась, превращалось в средоточие любви к миру и истинной красоты. Словно она делилась частичкой своей светлой и вечно молодой души со всем вокруг. Я протягиваю руку и пытаюсь дотянутся до звезд на потолке, а на глаза наворачиваются слезы. Маленькие светила такие же далекие, как и моё счастливое детство. Даже сложно поверить, как всё могло так сильно измениться, как я могла из маленькой задорной девочки, которая любила петь песни и играть на скрипке превратиться с отчаявшееся существо, что борется с миром вокруг и с самим собой ради выживания. Временами, оставаясь наедине с собой, я всё ещё стараюсь прокрутить старые кассеты воспоминаний заново, переживая и чувствуя всё, что и в тот момент, который я желаю вспомнить. Только со временем это становится сделать всё труднее и труднее – воспоминания истираются, бледнеют, как зарево заката в конце дня. Они становятся тусклыми, а дорогие сердцу голоса звучат всё более приглушенно, теряются важные частички: отблеск солнечных лучей в волосах матери, цвет глаз Амиты, морщинки в уголках глаз отца. Кажется, будто пленка с каждым годом тлеет всё больше, осыпаясь легкой пылью и ветер радостно подхватывает её, относя всё дальше и дальше с глубин моей памяти. Я больше не могу вспомнить, какой любимый цвет Джесс или как звучит голос моей ворчливой бабушки – и это причиняет мне боль. Все те хрупкие и чрезвычайно важные для меня моменты, которые я трепетно собирала много лет, исчезают бесследно, оставляя после себя только гудящую пустоту и жалость, что скребет кошками на сердце.

- Сьюзан, - тихий и осторожный голос Фреира деликатно вытягивает меня из воспоминаний. – Все...в порядке?

- Конечно, - я судорожно киваю и смахиваю рукой непрошенные слезинки. – Моя мама любила рисовать. Она была такой же хорошей, как ты.

Признание вырывается у меня совершенно неожиданно и легко, будто я об этом только и думала всё время, что знакома с Фреиром. Будто я могу уверенно ворошить прошлое при постороннем человеке, не испытывая больше застарелой, тянущей боли в области сердца.

- Моя мама любит готовить и следить за тем, чтобы её дети надевали шапки, вовремя обедали и не гуляли допоздна, - Фреир улыбается, отдаваясь воспоминаниям, скрещивает руки на груди и поправляет непослушные очки. Кажется, будто теплые мысли образуют вокруг юноши плотный кокон домашнего уюта даже тогда, когда он оторван от большей части семьи.

- Значит, она замечательная, - я подмигиваю атланту, а тот устремляет на меня свой пронзительный взгляд, будто удивляясь присутствию постороннего человека среди кокона его воспоминаний. Атлант дергается в мою сторону, открывает рот, будто хочет сказать что-то важное, а его глаза широко распахиваются – но он тут же одергивает себя. Фреир вновь закрывается в своей крошечной комнатке, недоступной чужому зрению, опускает шторы и выключает свет. Скрещенные руки и сгорбленная спина выдают в нём неуверенность и не совсем неосознанный, но глубоко укоренившийся страх впустить кого-то другого в свой крошечный мирок. Будто бы веселого и заботливого атланта, который ещё недавно предлагал мне свой шарфик, чтобы согреться и с гордостью представлял свою скромную научную обитель, заменил безмолвный призрак. Недоуменно потираю переносицу, провожая атланта взглядом - тот выключает фонарик позволяя только белоснежной сфере освещать комнату, а сам роется в куче наспех сваленных в углу у рабочего стола каких-то железяк и приборов. Спустя несколько минут отчаянных поисков он наконец достает какой-то странный продолговатый предмет, похожий на запыленную трубу на трех ножках и оборачивается ко мне.

- Телескоп! – с радостью узнаю предмет. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как я использовала его на школьных уроках астрологии. Я в несколько шагов оказываюсь рядом с Фреиром и притрагиваюсь к прохладной грязно-золотой поверхности прибора, испещренной черными пятнышками сползающей позолоты. Даже забываю о том, что дрожу от холода, но бьющий мое тело озноб не укрывается от внимательный глаз Фреира. Атлант поправляет очки и бережно оставляя прибор в моих руках, исчезает из комнаты. Пока я любуюсь отблесками мутно-белого света на потертой поверхности телескопа, провожу пальцем по шершавой трубе, Фреир уже успевает возвратиться. Атлант протягивает мне объемный растянутый махровый свитер и смущенно переминается с ноги на ногу, пряча виноватый взгляд.

- Извини, что не предупредил тебя... Здесь круглый год очень холодно, но когда работаешь, то со временем привыкаешь...

Простой свитер пепельно-серого цвета, а ткань очень мягкая и приятная на ощупь. Я натягиваю его прямо поверх легкой кофточки, которую беспечно надела, позабыв о любимых теплых толстовках. Которые, кстати мне подарил Джеймс – ну, "подарил" это громко сказано. Атлант просто бесцеремонно завалился ко мне в квартиру с самого утра – прямо в спальню, когда я нежилась в одной тонкой хлопковой ночнушке. Игнорируя мои возмущенные возгласы, красочные ругательства и всевозможные угрозы, Джеймс швырнул коробку с теплой одеждой мне на кровать. После этого он пробурчал что-то о том, какая же я неблагодарная дрянь, по привычке закатил глаза и наконец оставил меня в покое, но с испорченным настроением на целую неделю вперед. Кажется, это было месяца два назад, ровно после того, как по бодрой инициативе Джеймса в моей комнате поселились уродливые детские часы с бабочками.

- Спасибо большое, - смущенно улыбаюсь Фреиру и глажу рукава, наслаждаясь мягкостью ткани, которая податливо скользит между пальцев. Свитер пахнет мятой и мускусом, чувствуются нотки бергамота – это тот самый, неповторимый запах, который принадлежит только Фреиру.

Светловолосый атлант немного нервно кивает в ответ и забирает у меня из рук телескоп, а его пальцы в какой-то момент касаются моих: холодные, тонкие, как у пианистов и аккуратные. Юноша вздрагивает, всего на миг, а затем опускает глаза и суетливо возится с прибором в попытках раздвинуть заржавелые ножки телескопа, старательно избегая моего взгляда.

- Я могу чем-то помочь?

Я приседаю рядом с атлантом и дотрагиваюсь до скрипучей, неподатливой ножки прибора, с которой безуспешно возится Фреир, бормоча проклятия себе под нос. Он бросает на меня мимолетный взгляд, в котором мелькает замешательство, затем – на телескоп, который жалостливо постанывает и не хочет поддаваться, затем кивает. Я следую указаниям атланта и, наконец, у нас получается поставить старенький телескоп на все три ножки. Фреир встает с пола и, немного колеблясь, робко протягивает мне руку. Очки снова сползли ему на нос, и его глаза кажутся неестественно большими в стеклышках. В них мелькает сомнение, будто рыбка, что плещется в бездонном льдисто-голубом море. Я в который раз замечаю, сколько маленьких белых точек у него на радужке – они напоминают метель, которая кружит снежные хлопья в волшебном танце. Рука атланта кажется хрупкой и тонкой, но он держит меня крепко, пока я подтягиваюсь на ногах и встаю с пола, отряхиваясь от пыли. Словно опомнившись, он неожиданно выпускает мои пальцы и опускает взгляд, прячет мелко дрожащие ладони в карманы джинс. Ни одного слова не слетает с уст Фреира, пока он настраивает телескоп, проверяет и протирает линзы. Наконец он отбрасывает грязную тряпку на заваленный чертежами стол – ровно на единственный чистый от стопок бумаги стол - и выпрямляется, довольный своей работой. В уме мелькает мысль, что этот крошечный чистый кусочек стола существует как раз в качестве места для тряпочек – атлант метко попадает именно в него, даже не отрываясь от окуляра телескопа, будто делает это не в первый раз.

- Сьюзан, иди, взгляни, - Фреир подзывает меня рукой, а его глаза светятся тем непонятным обычному человеку восторгом ученого, застуканного за любимой работой. Спешно приближаюсь и наклоняюсь к окуляру, неуклюже стукнувшись лбом о голову Фреира – моя исключительная грация в действии! Дрожу всем телом, сладостное и трепетное предвкушение электрическим током пробегает до самых пальцев, которыми я нервно сминаю ткань растянутого свитера. Затем, взглянув в окуляр, любезно предоставленный Фреиром, я судорожно вдыхаю, не в силах оторвать взгляд.

Тучи успели разойтись, и теперь на темно-синем небе мерцают мириады крошечных звезд – от ослепительно-белых до золотистых, как лепестки одуванчика - они переливаются, как жемчуг в лучах солнца, перемигиваются друг с другом, словно переговариваясь между собой. Здесь сотни, тысячи и десятки тысяч светил, которые складываются в причудливые узоры и рисунки. Стоит приглядеться, включить фантазию – и на небосводе на месте льва появляется рыба, потом копьё, а после – шумный лес. Крошечные мерцающие точки податливо составляют разные композиции, подчиняясь фантазии, как глина в руках умелого скульптора или акварель в руках талантливого художника.

- Видишь то созвездие, - от тихого и мягкого голоса Фреира над моим ухом по телу бегут мурашки, отзываясь приятным гудением в сердце. – Немного правее той яркой, белоснежной звезды, рядом с скоплением совсем мелких звезд?

Мой утвердительный ответ звучит как-то глухо, будто голос вовсе мне не принадлежит.

- Это созвездие Андромеда. Но у нас, атлантов, его называют Дракар, - объясняет Фреир тоном знатока.

И правда, звезды образуют нечто вроде кормы корабля и паруса, а те, кто чуть ниже воображаемого борта корабля – весла, которые двигают призрачные гребцы, рассекая небесные воды.

- А то, которое чуть ниже, видишь? Это Рыбы. Атланты называют его Цветом Луаны.

- Почему Цвет Луаны? – я отрываюсь от окуляра телескопа.

- Взгляни, звезды образуют нечто, похожее на два цветка. Цвет Луаны – это растение, которое по легенде выросло из слёз богини плодородия Луаны, что оплакивала смерть своего горячо любимого сына Эйдара. Эйдар пал в битве с морским чудовищем, защищая человеческий род ещё тогда, когда люди не могли возводить пышные замки и многолюдные города, что прятались за каменными стенами. В память о подвиге атланта-полубога, сонм богов поместил на небо растение, впитавшее слезы скорби и безутешного горя его матери.

Я пораженно оторвалась от телескопа. В моей голове роились тысячи вопросов, но я боялась задавать их Фреиру – тот ведь не знал о моём человеческом происхождении. Культура, привычки и предметы атлантов поражали моё воображение, и мне хотелось впитывать новые знания об этом народе, как губка. Сколько столетий люди с завидным рвением губили чужую культуру, даже не подозревая, что она едва ли не богаче их собственной? Сколько погибло в огне ценных картин, книг и других произведений искусства тех, кого мы привыкли считать варварами? Дикарей, которым не ведомы чувства и привязанности, необразованных и жестоких ведь проще убивать. Легче руководствоваться мыслями о совершении благого дела, очищении земли от опасных человечеству дикарей, чем об уничтожении бесценных сокровищ расы, намного древнее и мудрее нашей.

- Много ли названий скоплений звезд, связанных с легендами?

Фреир даже опешил, в его серебристо-лунных глазах вспыхнул огонек недоумения - юноша не мог поверить в то, что я катастрофически мало знаю о созвездиях атлантов. Хотя нескрываемый интерес, звенящий в моём голосе, его несомненно подкупил и усыпил подозрения, что уже не в первый раз должны были зародиться в голове атланта.

- Конечно! Каждое название планеты или небесного светила имеет свою историю, так было испокон веков.

- Мне нравится вон то созвездие, - я ловлю взгляд Фреира всего на миг, а затем возвращаюсь к телескопу. – Оно небольшое, ближе к левому краю обзора.

Атлант бережно дотрагивается до моей талии, так, что я едва чувствую его невесомые руки, и отталкивает в сторону. Он заглядывает в окуляр, крутится с рычагами, настраивающими линзы и, наконец, выпрямляется.

- Это созвездие называют венком Рэйлы, богини любви, красоты и весны. В легенде сказано, что прекрасная богиня, потеряв своего смертного возлюбленного, в память о нём поместила на небо свой венок, который сплел из самых редких трав и цветов когда-то её любимый. Если присмотреться, можно заметить одну звезду, чуть выше "венка". Говорят, что это свеча, душа этого самого возлюбленного, которая будет вечно гореть и освещать путь влюбленным друг к другу. Ещё говорят, будто Рэйла покровительствует всем влюбленным молодым людям и помогает им.

Я прислоняюсь к стене у огромного окна и скрещиваю руки на груди, разглядывая Фреира. В свете эллинария он кажется ещё выше, бледно-серые тени пролегают на его лице – кажется, будто нос с горбинкой, тонкие губы и льдисто-серебряные глаза вырезал из камня искусный скульптор. Фреир больше не старается сжаться, чтобы казаться меньше – наоборот он распрямляет плечи и поднимает подбородок, тонкие пальцы стучат по телескопу.

- Все легенды атлантов красивые, но печальные. Неужели ни у одной нет хорошего конца?

- Нет, конечно же, - едва уловимо усмехается Фреир и его взгляд обращается к широкому окну. - Не все же сказки должны иметь хороший конец. Иначе они станут слишком скучными.

В голосе атланта появляется едва уловимая нотка застарелой горечи, Фреир сглатывает ком в горле, а затем крепко сжимает руки в кулаки. Мне хорошо знаком этот жест – атлант борется с чем-то страшным и ненасытным, что пожирает его изнутри, воспоминаниями или мыслями, которые разрушают до основания. Каких сил стоит подавить в себе желание подойти и прижать к себе хрупкого Фреира, успокоить его и поддержать. Отворачиваюсь, не в силах наблюдать чужую боль.

Я знаю это чувство. Лучше дать человеку самому справиться с своими демонами, чем лезть с неуместным сожалением, что только причинит больше му́ки.

По противоположной стене пробегает полоска света, и я мгновенно оборачиваюсь в ту сторону, настораживаюсь, готовая в любую минуту напасть. Затем, там же, мигом пробегает ещё одна, а я пытаюсь понять причину этих странных вспышек и вспоминаю всё, чему меня учил Джеймс. Человеческие инстинкты обостряются до предела, кровь ударяет в голову, мигом проясняя разум. Слева от меня слышится негромкий смешок, который прерывается смущенным покашливанием.

- Сьюзан, это всего лишь падающие звезды. Они не кусаются.

Я стремительно оборачиваюсь к виновнику смеха. Фреир скрестил руки на груди так же, как я прежде, а его глаза глядят прямо на меня из-под больших очков, прикрытые пушистыми ресницами – словно он старается рассмотреть меня, как истинный ученый, под микроскопом, запечатлеть в памяти каждую мою черту. Кажется, что атлант изучает меня, будто я – совершенно новое и неизвестное ему ранее существо.

В окне пролетают ещё звезды. Одна за другой, они пересекают небо стрелами богов, сверкая бледно-золотыми огненными хвостами, танцуя среди мириад звезд. Они мигают ещё миг, прежде, чем скрыться за темным горизонтом, прощаясь с теми, кто увидел их. Я повинуюсь внутреннему импульсу и отталкиваюсь от стены, медленно, как зачарованная, подхожу к Фреиру, который тоже любуется далёкими звездами. Их таинственный свет отражается льдистыми бликами в его задумчивых серебристо-серых глазах.

Я любуюсь его гордым, но печальным профилем, скулами, которые падающие тени сделали ещё более острыми, неземными глазами с вкраплениями мириад мертвых звезд, нахмуренными бровями, тонкими губами и ниспадающими серебристым водопадом волосами.

Фреир, ощущая мой взгляд на себе, оборачивается, холодный бледно-голубой свет звездопада отражается на его волосах и скулах короткими бликами. Какое-то время он просто любуется мной, моими каштановыми волосами, укрывающими плечи, обманчиво серебристыми глазами, как его, чувственными губами. Атлант проводит пальцами по моей щеке и отбрасывает непослушную прядь, упавшую на лицо. Затем протягивает мне ладонь. Я даже не смотрю на неё, поглощенная звездными вспышками в его глазах. Наши пальцы соединяются, я кладу руку атланту на плечо, а он, немного мешкая, мне на талию. Что-то овладевает мной, что-то сильнее, чем я и мой здравый смысл. Похоже, с Фреиром происходит то же самое. Тонкая, но крепкая нить натягивается между нашими сердцами, нить, которая крепко удерживает нас. Нечто внутри меня тянется, льнет к нему, жаждет соединения. Это не подвластно мне, а связь, которая теперь держит меня в узде древнее и могущественнее, чем я сама или Фреир. Исчезает прежняя неловкость и смущение, уступая место плотному кокону тепла и света, который окутывает нас с атлантом, отражается вспышками в лунно-серебристых глазах Фреира и пульсирует в моём сердце. Хрупкая нить крепчает, опутывает переплетенные пальцы, пробегает по моей груди, затрагивает Фреира и затягивается тысячей крошечных невидимых узелков, которые заставляют нас прижаться ближе. Даже мой внутренний ураган, который старательно разрушал всё, что у меня было - воспоминания, сны, отравлял моё сознание галлюцинациями и кошмарами – он отступил в самый дальний уголок сердца и умиротворенно заурчал, принимая поражение.

Атлант медленно кружит меня в танце, бережно удерживая за талию, а я не сопротивляюсь – с каждым движением, с каждым беззвучным словом, что мы читаем в глазах друг друга, мне становится спокойнее. Призрачный свет звездопада бежит по моим венам, вибрирует приятной дрожью в груди – от восторга этого бесконечного интимного момента захватывает дух. Где-то там, вдалеке, наверное, беснуется Джеймс, обнаружив меня вновь сбежавшей, где-то смеётся за ужином настоящая семья, которой я никогда не имела, поют уличные музыканты и отрывается в клубах молодежь, где-то там войны, голод, смерть и страх.

Но здесь, рядом с Фреиром есть только покой, которого мне так долго не хватало, и удивительное умиротворение.

Мы танцуем и танцуем, не спеша двигаемся по небольшой комнатке-обсерватории, напрочь забыв о времени, продолжаем танцевать даже тогда, когда волшебный водопад комет исчезает за горизонтом, даже тогда, когда свет эллинария бледнеет, а за окном поднимается заря и гаснут одна за другой, как фонарики вдоль аллеи, звезды. Мы не торопим друг друга, двигаемся в такт только биению сердца, повинуясь собственной, безмолвной мелодии, которая звучит только для нас двоих.

Клянусь, в этот момент я чувствую себя бессмертной, бесконечной, словно сама Вселенная и одновременно легкой, свободной, как морской бриз. Судя по сияющим глазам Фреира, по легкой улыбке, что не сходит с его губ – он тоже.