17
Декабрьский снег падал на Сестрорецк белоснежными хлопьями, укрывая старые дачи, заборы, дороги, которые вели к заливу, туда, где за обледеневшими соснами пряталась старая церковь, которую даже самые отчаянные краеведы обходили стороной, потому что знали — в таких местах не водят экскурсии. Сегодня в самую длинную ночь в году, когда тьма достигает своего пика, чтобы потом, наконец, начать отступать, уступая место свету, ковен соберется, чтобы проводить зиму.
Сестрорецк встретил Ваню запахом хвои и дыма, пока она шла среди сосен, которые росли так близко к железной дороге, что ветки царапали стёкла электричек. Ведьма ехала в электричке одна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как город медленно тает за спиной, уступая место сначала промзонам с их чёрными трубами и жёлтым светом фонарей, а потом лесу, который стоял по обе стороны путей, густой и темный, и ей казалось, что деревья провожают её взглядами, которые не увидишь, но чувствуешь кожей.
В сумке у неё лежал холщовый мешок с тем, что она принесла на общий стол: сушеные лесные ягоды, печенье с шоколадной крошкой и бабушкино варенье из морошки, которое та варила пару лет назад, перед тем как уйти, и которое Ваня берегла для какого-то особенного дня, а теперь поняла, что этот день настал, потому что Йоль — это не просто ведьмовской обряд, это праздник, и на праздник принято приносить то, что дорого, то, чем можно поделиться со своими близкими.
Церковь стояла в глубине леса, на высоком берегу, откуда в хорошую погоду было видно залив, а в плохую — только белую мглу, которая поднималась от воды и смешивалась со снегом, падающим с неба, и казалось, что нет ни земли, ни воды, ни неба, а есть только белое, бесконечное пространство, в котором затерялась маленькая церковь с облупившимися стенами и провалившейся крышей. Ведьмы, собиравшиеся здесь из года в год, накрывали её толстым брезентом, чтобы снег не засыпал алтарь, где стоял старый дубовый стол, вырубленный из цельного ствола, чёрный от времени и от крови, которая впитывалась в дерево долгие годы.
Ваня подошла к церкви, когда на улице было уже совсем темно, хотя часы показывали только начало шестого, и поняла, что опоздала — из провалов вместо окон лился жёлтый, тёплый свет, и оттуда доносились голоса, смех, звон посуды, и это было так непохоже на торжественный, почти похоронный ритуал, который она помнила с детства, когда бабушка водила её на Йоль, и они стояли в кругу, тогда было холодно, и страшно, казалось, что если сделать что-то не так, то солнце не вернётся, и зима будет длиться вечно, и тогда всё умрёт, и это будет её вина, потому что она не умела нормально колдовать.
Но внутри церкви, куда она вошла, осторожно ступая по скрипучему снегу, было совсем не страшно — там горели свечи, сотни свечей, расставленных на подоконниках, на алтаре, на полу, в нишах, где когда-то стояли иконы, и их жёлтый, живой свет делал стены, облупившиеся и грязные, золотыми, почти нарядными. Там были столы — длинные, сколоченные из досок, покрытые белыми скатертями, на которых стояли тарелки с пирогами и печеньем, миски с соленьями и маринадами, кувшины с морсом и компотом, бутылки с вином, которое кто-то принёс из дома, и всё это пахло так вкусно, что у Вани заурчало в животе, потому что она не ела с самого утра. Вита стояла у одного из столов, раскладывая по тарелкам куски домашнего хлеба, и когда увидела сестру, её лицо осветилось улыбкой, такой тёплой, что Ваня на секунду забыла, что они не ладили последние годы, и между ними была какая-то глупая обида, которая росла и росла, пока не стала стеной, а теперь эта стена вдруг стала тоньше, прозрачнее, почти невидимой.
— Ты принесла бабушкино варенье, — сказала Вита, заглядывая в мешок сестры, и в её голосе была нежность и благодарность. — Она его очень берегла, говорила, что морошка в этом лесу особенная, что её собирают только в полнолуние, что если сварить варенье в правильный день, то оно будет хранить тепло даже в самую холодную зиму. Я думала, ты его уже съела.
— Берегла, — сказала Ваня, и её голос прозвучал глухо, потому что в горле стоял ком, который она не могла проглотить, и она не знала, откуда он взялся, то ли от воспоминаний, то ли от того, что Вита смотрела на неё так. Она помнила, как бабушка учила их отличать морошку от костяники, как варить варенье, чтобы ягоды не разварились, и как закрывать банки, чтобы они стояли годами и не портились.
— Поставь на стол, — сказала Вита, и её голос стал обычным, деловым, будто она не заметила, как на секунду между ними что-то изменилось. — Мы еще не начали, я пока налью тебе вино, согреешься.
Ваня поставила банку на стол, рядом с чьими-то солёными грибами и яблочным пирогом, и пошла к импровизированному очагу, который ведьмы сложили в алтарной части церкви, там, где когда-то был престол, а теперь лежали камни, привезённые с залива, и на них горел огонь, не такой высокий, как на летних обрядах, когда костёр доставал до неба, а ровный, спокойный, и от него шло тепло.
Женщин было много — больше, чем на летнем солнцестоянии, на которое собираются только ведьмы из их ковена. Йоль — это праздник всех ведьм, многие жительницы ближайших маленьких городов и областей приехали сюда сегодня, чтобы в самую длинную ночь встать в круг и позвать солнце, как звали их матери, и бабки, и прабабки. Это единство с ведьмами и самой природой даже немного восхищало Ваню.
Она узнавала лица — одни видела на Купалу, другие знала по рассказам бабушки, третьи были совсем незнакомыми, и это было странно, потому что она думала, что знает всех ведьм в городе, что магический мир не такой большой, но сейчас, глядя на этот зал, заполненный женщинами в тёмных платьях, с распущенными волосами, в которых сверкали серебряные нити и сухие ветки омелы, она поняла, что ошибалась. Их гораздо больше, чем она думала, они приходят из темноты, когда наступает время, и уходят обратно, живут своей жизнью, о которой она ничего не знает, хранят свои тайны. Магический мир был огромен, а Ваня просто его игнорировала.
Ингрид Вольская — Верховная ведьма ковена — стояла у алтаря, и Ваня не сразу её узнала, потому что видела её всего пару раз, она редко участвует в праздниках, и чаще всего находится где-то в тени, но сейчас она была в центре, и на неё нельзя было не смотреть, даже если очень хотелось отвести глаза. Она была высокой, прямой, в длинном чёрном платье, которое, казалось, было сшито из самой ночи, и её лицо, открытое, было суровым и властным, но не лишенным женской красоты. Её глаза, когда она подняла их и посмотрела на Ваню, были зелёными, цвета тёмного вечернего леса, и холодными как глаза бабушки Виктории, когда она была недовольна поведением внуков.
— Ванесса Гоголь, — сказала Ингрид, и её голос был низким, спокойным, и Ваня чувствовала тепло, как будто зашла домой с мороза, голос обволакивал её.
— Я пришла, — сказала Ваня, и это было глупо, но других слов не было, и она стояла и ждала, что Ингрид скажет что-то ещё, может объяснит, зачем она её позвала, и почему смотрит на неё так, будто видит не только её.
— Виктория, когда была молодой, плакала на Йоль каждый год, — сказала Ингрид, и её голос стал тише, будто она говорила не с Ваней, а сама с собой. — Она говорила, что это единственная ночь в году, когда можно плакать, не стыдясь, что в другие ночи нужно быть сильной, нужно держать лицо, но здесь, в этой темноте, когда никто не видит, можно позволить себе быть слабой. Можно плакать о тех, кого потеряла.
Ваня чувствовала, как слёзы отчего-то подступают к глазам, она помнила бабушку сильной, всегда собранной, готовой к бою, и ей казалось, что она не умела плакать, запретила себе.
— Она говорила, что вы были подругами, — сказала Ваня, и её голос прозвучал глухо, потому что в горле стоял ком, который она не могла проглотить. Она представила бабушку молодой, плачущей в эту же ночь, а сама Ингрид смотрела на неё так, будто видела в ней ту саму Викторию, Ванессе стало неловко, она не понимала, как себя вести, и что делать с руками, которые не находили места.
— Мы были сёстрами, — сказала Ингрид, и в её голосе не было сентиментальности, той, которая бывает, когда старые люди вспоминают молодость. — Как и все здесь. Наш ковен — это наша семья, держись за семью, Ванесса. Сёстры — это не те, с кем ты делишь кровь, а те, с кем ты делишь круг, и с кем готова умереть, если придётся, и ради кого готова жить, когда жить уже не хочется. Я потеряла сестру, постарайся не потерять свою.
Ритуал начался, когда луна поднялась достаточно высоко, чтобы её свет проник в разбитые окна церкви и смешался со светом свечей. Кабана привели двое мужчин, которых Ваня не знала, но которые, судя по их рукам, покрытым татуировками, и по глазам, которые смотрели на алтарь с тем же спокойствием, с каким смотрят на поле, которое нужно вспахать, они занимались этим не первый год. Кабан был огромным, чёрным, с длинной щетиной, которая блестела в свете свечей, и с глазами, которые смотрели на ведьм без страха, словно он знал, зачем он здесь, и принимал это, как принимают зиму и холод.
Ингрид вышла в центр круга, и все замолчали, даже те, кто шушукался в углах, даже те, кто пил вино и смеялся за секунду до этого. Ваня почувствовала, как тишина становится плотной, почти осязаемой, как вода в заливе, которая замерзает и становится льдом.
— Сегодня, — сказала Ингрид, и её голос, низкий, спокойный, разносился по церкви, — самая длинная ночь в году. Ночь, когда свет умирает, чтобы родиться снова. Ночь, когда мы должны помочь ему родиться.
Она подняла руку, и двое мужчин подвели кабана к алтарю, Ваня увидела, как зверь, который ещё минуту назад стоял спокойно, вдруг напрягся, и его ноздри раздулись, вдыхая запах крови, который, наверное, был в этом камне столько лет, что стал частью его, он знал, что сейчас будет, и принял это, но всё же был напуган.
Нож, который Ингрид держала в руке, был старым, чёрным, с рукоятью, обмотанной кожей, которая, наверное, была снята с такого же кабана много лет назад. Она подняла его, и Ваня отвела взгляд, но не закрыла глаза, потому что знала, что должна смотреть, как кровь проливается и жизнь уходит. Тьма становится светом, смерть — рождением, а страх — силой, и она не хотела пропустить это, она боялась, что если пропустит этот момент, то никогда не поймёт, зачем она здесь, поэтому она смотрела, как нож входит в шею кабана, и как кровь, чёрная в свете свечей, льётся на алтарь, как зверь падает на колени, и как его глаза, ещё секунду назад живые, становятся пустыми. Его тело, ещё тёплое, вздрагивает в последний раз, замирает и становится просто мясом, которое будут резать, жарить, и есть всего через час.
Кровь, которая вытекла из кабана, собиралась в большой глиняный кувшин, который держала одна из ведьм, и когда кувшин наполнился, Ингрид взяла его в руки и подняла над головой, Ваня увидела, как её руки, сухие, жилистые, покрытые морщинами, которые были как карта, на которой отмечены все дороги, что она прошла, дрожат.
— Кровь за кровь, — сказала Ингрид, и её голос был громче, чем обычно, и в нём появилось что-то древнее, и она запела.
Ведьмы подхватили песню, и их голоса слились в один, Ваня слышала в них и свой голос, который сначала был тихим, неуверенным, а потом стал громче, потому что она перестала бояться.
Когда пение кончилось, Ингрид опустила кувшин и посмотрела на ведьм, и в её глазах горел тот самый огонь, который они только что призвали, и он был в ней, и он был в них, в воздухе и в крови в кувшине. Ваня чувствовала, как этот огонь течёт по её жилам, как кровь, которую они сейчас будут пить, потому что кровь кабана — это кровь земли, и кровь леса.
— Теперь, — сказала Ингрид, и её голос стал обычным, Ванесса почувствовала, как напряжение, которое держало её всё это время, начинает отпускать, она может дышать и двигаться, однако осталась стоять и смотреть, как ведьмы по очереди подходят к алтарю, и режут свои ладони тем же ритуальным ножом, капают кровью в кувшин и читают заклинание.
Вита подошла к кувшину вперед Вани, и она видела, как сестра без малейшего страха и неуверенности порезала ладонь ножом, который ей подала Ингрид, и её голос, ровный, красивый, плывёт над церковью, Ванесса чувствует, как этот голос касается её, и становится частью её.
Когда очередь дошла до Вани, она подошла к алтарю, Ингрид протянула ей нож, и она слегка неуверенно взяла его, чувствуя, как рукоять, тёплая от крови, легко ложится в ладонь, и как лезвие, острое, почти невесомое, касается кожи. Когда выступила первая кровь, Ваня поморщилась и тихо ойкнула, затем поднесла ладонь к кувшину и прочла заклинание, которое трижды повторила у себя в голове, пока шла к Верховной. Её кровь, тёплая и густая капала в кувшин, смешиваясь с кровью кабана и с кровью других ведьм, завораживая ведьму. Когда она закончила, Ингрид посмотрела на неё, и в её глазах Ваня увидела одобрение.
Эликсир, который получился, Ингрид разлила по глиняным чашам, и каждая ведьма взяла свою, Ваня поднесла свою чашу к губам, и почувствовала запах железа, и трав, и чего-то ещё, чего-то, что было в этом кувшине, о чём она старалась не думать, и выпила, в первый момент ей захотелось выплюнуть, потому что кровь была тёплой, солёной и очень мерзкой, она чувствовала, как она течёт по горлу, и как внутри становится тепло. Она почувствовала, как магия тянется и растёт в ней.
После того как эликсир был выпит, ведьмы вышли из церкви, и Ваня вышла с ними, наблюдая, как Ингрид вылила оставшуюся кровь из кувшина на землю, вокруг церкви, по кругу, читая при этом древнее заклинание. Ведьма почувствовала, что земля приняла кровь, и как она, мёрзлая, серая, вдруг становится тёплой, и как где-то там, глубоко, под слоем снега, просыпаются корни и тянутся к этому теплу. Придёт время, и тогда они выпустят новые листья, и новые цветы, появится новая жизнь, потому что они сделали то, что должны были.
— Свет возвращается, — сказала Ингрид, и её голос был тихим, почти шёпотом, но Ваня слышала его, хотя стояла далеко.
Вернувшись в церковь, ведьмы принялись за кабана — его разделывали, варили и жарили на костре, пахло мясом, и травами, специями, вином, и хлебом. Ваня сидела за длинным столом рядом с Витой, и ела кабанину, которая была мягкой, жирной, пахнущей дымом и можжевельником, она пила терпкое вино и слушала, как женщины вокруг неё шутят и суетятся. Вдруг посреди этого шума и смеха Ваня заплакала от чувства единения, которое накрыло её с головой, и вспомнила слова Верховной. Вите пришлось приобнять сестру, успокаивая её, однако из-за утешения Ваня расплакалась ещё больше. В эту ночь можно поплакать, бабушка же плакала.
Когда начало светать, и небо на востоке стало серым, потом розовым, Ваня стояла на пороге церкви, и смотрела, как солнце поднимается над лесом, чувствуя, как оно греет её лицо и руки.
Ингрид вышла из церкви и встала рядом, и Ваня чувствовала, как её присутствие, тяжёлое, древнее, ложится на плечи, как плащ, который греет и давит одновременно. Она не знала, что сказать, и молчала, и Ингрид молчала. Они стояли так, смотрели на солнце. Потом Верховная по-матерински погладила Ваню по голове и ушла, оставляя её наедине со своими мыслями. Похоже, они обе видели друг в друге её бабушку.